Драка

Сегодня у Антипкиных сразу три праздника:

Во-первых, жена Антипкина Ивана – Галина Андреевна – после двух дочерей родила сына, и это была главная причина для торжества. Другой причиной стали октябрьские праздники. И, наконец, поводом для застолья было возвращение младшего брата Александра после окончания юридического института.

…Осень стояла для наших мест обычная – теплая и красивая. На горах трава пожухла, но во дворе было зелено: узколистый вяз не сбросил листву, а листья яблонь и берез устилали землю разноцветным ковром.

В саду были расставлены столы и скамейки. Столы заставлены по-сельски – богато. Одну половину села сюда пригласили, другая – пришла сама, и не разобрать было, кто гость званый, а кто прибыл попутно. И можно было понять – в наше дефицитное на алкоголь время кому не охота напиться на «халяву»? Благо, Антипкины были щедры.

Радостно и шумно поздравляли Галину Андреевну с сыном, иногда, правда, поздравляли и Ивана. Тот был доволен судьбой и гостями, пил со всеми вместе и вскоре не стал замечать гостей и не руководил застольем. Всем заправляла жена, Александр же обеспечивал музыкальную часть и руководил танцами. Потом появились два гармониста и баянист. В сухом осеннем воздухе музыка, песни, поздравления и крики разносились далеко по селу. Плясали просто так, плясали с выходом, плясали с припевками. Галина с дочерьми меняла закуску на столах, когда Иван сошел с круга и усевшись за столом, решил вздремнуть.

Справа от него сидели непьющие – трезвенники, язвенники и те, кому противопоказано спиртное. Они жевали, чокались, но не пили, а пели и беседовали.

Вскоре хозяина уложили спать под яблоней, на разостланной дохе. Он быстро уснул вместе с другими мужиками, прямо в саду, под яблоней.

Когда Иван проснулся, часа через два, кума поднесла ему ковш с водой и полотенце, заставила умыться, после чего кум подал полстакана водки. Но Иван водку отстранил, с радостью приняв стакан горячего сладкого чая. И, попивая, прислушался к разговору. Мужики, обрадовавшись Ивану, выпили несколько раз, заговорили еще громче. Как ни крутились, и как Иван ни старался, не удалось избежать политической темы.

– Сейчас, – рассуждала кума, – говорим, что нас коммунисты довели до застойной жизни, а если выгонят ельцинскую бригаду с постов, то всех демократов просто проклянут.

Григорий, Ивана напарник, поддержал:

– У меня из головы не выходят слова какого-то писателя, будто Иван Грозный, как историческая фигура, есть высокая гора, а царь Федор – не только не гора, но и не ровное место, а яма. А что же будут говорить о наших правителях завтра, когда о них сегодня никто не сказал доброго слова?

Василий, сосед Ивана, продолжил:

– Как же не критиковать? Газеты пестрят сообщениями, что Россия ходит по миру и побирается: дайте, пожалуйста, денежку на пропитание, корочку хлеба. Прямо какая-то инвалидка. Позор!

Тут отозвался дед Василий Гаврилович, с большой деревянной трубкой во рту:

– Я что-то не пойму – все кричат, что нам многие помогают, гуманитарная помощь поступает от капиталистов… А я ни одного доллара, ни одной крошки так и не видел…

Тут Иван не выдержал:

– Правильно, дедуся, гуторишь. Кто долги будет отдавать, когда их обратно потребуют? Я так считаю: пусть отдают те, кто ими пользовался и кто получает чужую денежку. А я платить не буду. Ельцин с дружками берет – ему и рассчитываться, а если не хватит, пусть отрабатывает.

Иван повернулся к Александру:

– Ты книжек начитался – что скажешь?

– Все долги лягут на плечи народа, значит, тебе их и отрабатывать, – ответил тот.

Иван разозлился:

– А я все равно не буду!

Александр пропустил злость Ивана:

– А ты и не заметишь, как отработаешь…

Иван обнял голову руками:

– Ужасно, ужасно… не пойду на работу, и покупать ничего не буду.

Тут отозвался кум:

– Ну, тогда ложись и «помирай».

– Что же делать-то? – не сдавался Иван. – Всегда в кризисной ситуации находились люди, которые задавали себе три вопроса: что происходит, кто виноват, и что делать?

Семнадцатый год был, и другие годы были. Пугачев отвечал, Разин, Ленин отвечал, в гражданскую войну весь народ отвечал…

Иван замахал руками:

– «Пшёл», «пшёл» вон, нечистая сила. Избави, господи, от лукавого. Спаси и сохрани нас и детей наших. Замолчи, не накликай беду на головы наши.

Изумленный поворотом дела Александр примирительно проговорил:

– Я замолчу, но долги все-таки тебе платить.

– Нет, – не сдавался Иван, – я стану копаться в земле только для себя.

– И за землю тоже надо платить.

– А я спрячусь, в каком-нибудь логу и буду жить только для себя. Как Лыковы в тайге.

– Да ты не выдюжишь. Да и мало таких граждан найдется. Не велика потеря… – заметил Александр.

Иван вскочил из-за стола:

– Ты, книжник, не крутись, говори, что делать мужикам?

– Как что делать? Если ты «быдло», а не господин, то на тебе пахать надо.

Иван побледнел, весь сжался, потом встал, плюнул в кулак и с размаху ударил Александра в лицо. Тот ойкнул, закрылся руками, кровь брызнула на стол. Иван размахнулся вновь, но кума повисла на его руке, и тот как-то сразу затих. Потом сказал:

– А еще грамотный, книжки читаешь. А чего делать, не говоришь. Видимо, напрасно я тратил деньги на твое учение…

Утром гости пришли похмелиться. Выпавший за ночь снег лежал слоем на столах и скамейках. Гости смахнули снег, уселись. Иван принес водку, а Галина двухмесячного зажаренного поросенка. Мужики громко восклицали и радостно лезли целовать хозяйку. Первые стаканы выпили по команде кума, еще раз поздравили Ивана и Галину с сыном. Потом пили, кто сколько мог.

Потом дед, выпустив облако дыма, сказал:

– А вы, «оболтусы», как ни хвалитесь, многие в душе успех ГКЧП желали…

И неизвестно было бы, кто сейчас торжествовал. И если бы янаевцы победили, люди больше бы торжествовали. Вспомним, мужики, как Горбачева вытолкали в спину…

Все притихли, наблюдали за развитием событий, безучастно, безразлично.

Иван не удержался, спросил:

– А кто ж вернет нас к прежней жизни?

Кум ответил, как о давно решенном:

– Коммунисты…

Разговор как-то разом оборвался, и гости вновь взялись за стаканы с водкой. Хозяин поднял стакан, хотел пригласить, всех выпить, но, широко улыбнувшись, крикнул в сторону дороги:

– Эй, Петруха, заезжай!

Петр повернул коня к ограде, и тот, перемахнув ее, остановился перед столами. Мужики одобрительно загудели. Петр спрыгнул, стал здороваться со всеми за руку. Подойдя ко мне, сел рядом:

– Э-э-э, «писарчук», и ты тут. Ну, как дела?

– «Обрыдла» политика, расскажи что-нибудь. Что у тебя, где ты?

– Убрали меня с конюхов. Посылали на телят, а я не пошел. Какие теперь мне телята, коли шестой десяток подходит. Ну, говорит бригадир, если не телята, то и с конюхов уходи. Я и ушел. А вот перед праздником меня назначили объездным в другой бригаде…

Он налил полный стакан водки, пил медленно, со вкусом, потом захрустел огурцом.

– А как дома, – поинтересовался я.

– А что дома, – ответил он, – праздник большой, а водки мало. Что из «Алекса» привезли, тем и обошелся. Вчера весь день один дома гулял, а сегодня увидел нашего торгаша – обматерил. Что ж ты, говорю, сукин сын, машину-то в Барнаул порожняком сгонял? Ну а вечером пришел к сватам, а они с внуком младшим воюют. Кое-как угомонила его бабка, и отнесла в кровать. А внук опять зашумел. Сватья, видимо, умаялась, позвала меня: «Поговори с ним Христа ради». А сама на внука: «Да угомонись ты, вражина этакая, сейчас зайдет волк, отдам тебя ему, пусть съест».

Я заглянул в спальную и зарычал: «Тихо ты, а то съем», – и затряс волчьей шапкой. Тот замер, прижался к бабке и вскоре заснул. Во! Теперь мной, как когда-то милиционером, детей пугать стали.

Мужики, что нас слышали, засмеялись. Я взял в руки Петрухину шапку, она действительно была из волчьей шкуры – роскошная, пышная. Иван погладил ее:

– Красив, зверюга. Помолчал, подумал и добавил:

– Этот заставит себя уважать. Как вспомню его взгляд, так дрожь по спине пройдет, а душа похолодеет. Не приведи, господь, встретиться с таким в степи.

Отпил из стакана, пожевал кусок поросятины, добавил:

– Не до демократии там. Не то, что тут разболтались…

Похмелье перешло в продолжение пьянки, и никто не вспомнил про вчерашнюю драку. Ну и дай бог!

Хищники

Планерка закончилась трудно, со скандалом. Частые затяжные дожди благоприятно отразились на сенокосных угодьях, костер и эспарцет набирали цвет и при слабом ветерке широкими волнами переливались и блестели на солнце изумрудным, темно-зеленым цветом: пешком пройти было трудно, трава стояла по пояс. Все понимали, что в этом году остаться без сена на зиму, мягко, говоря, стыд и позор на всю Европу. Так повторяли все выступающие – и бригадиры, и агроном, и члены правления, и приглашенные, этим начал и кончил председатель Трофимыч, молчал только инженер.

А что он мог сказать на ярые нападки бригадиров, которые рвали его со всех сторон, как только могли, и, как говорится, только клочья летели. Старую технику заменить нечем, а ремонтировать не было запчастей, на демократов надежды никакой, они отвечают на все запросы одинаково, что, мол, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Ни пожаловаться, ни обратиться стало не к кому. Трофимыч нервничал и не знал, что посоветовать. Потом сказал:

– Вот что, товарищи механики, знайте, что волка ноги кормят, бегайте, ищите, меняйтесь, через три дня косить начнем…

Люди расходились злые, недовольные.

– Ну, что делать будем, старый комиссар? – обратился ко мне Трофимыч, когда мы остались с ним одни. Я знал, что у него ответ и на это был найден, а спрашивал он только затем, чтобы сверить свои мысли с моими.

– Надо бы разрядиться, заодно и сенокосные массивы посмотреть своими глазами и определить, что пустить на сено, что на выпаса отдать, что на витаминку, что частникам… На машине не проехать, придется лошадей подседлать.

Трофимыч хитро посмотрел на меня и только сказал:

– Седлай.

Через полчаса мы были на сенокосных полях. Увидели щедрые сеяные травы, костер выкинул метелку, а эспарцет набирал цвет. Трофимович доставал часто блокнот и делал пометки.

…К полудню мы достигли дальней границы наших полей и решили сделать привал. Лошади вспотели до самых ушей и часто всхрапывали – это перед дождем. Мы спустились к роднику, расседлали и спутали лошадей, примяли траву у родника и стали обедать.

Я вспомнил свое детство: вот тут стояли наши шалаши, в которых мы ночевали, живя все лето на сенозаготовке: вверху стояла совхозная сушилка, куда мы бегали досыта поесть жареной пшеницы и погреть свои босые и мокрые от росы ноги. Из-за этой вершины вылетел коричневый беркут и, изредка взмахивая крыльями, плавно парил над лощиной.

Трофимыч курил, а я наблюдал за беркутом, который сделал уже четвертый круг над нами. Потом беркут остановился совсем, и непонятно, как он мог держаться в воздухе на одном месте, не взмахивая крыльями. Его голова была опущена вниз, он высматривал добычу, оперение крыльев и хвоста изредка нервно вздрагивало, когти то сжимались, то разжимались. Вдруг в какое-то мгновение он резко, камнем полетел вниз, а перед самой травой распустил крылья. Я не мог понять, что происходило в траве. Но в какое-то мгновенье беркут стал тяжело подниматься, часто взмахивая своими крыльями, а в его мощных когтях трепыхался зайчонок. Поднявшись метров на пятьдесят, беркут несколько раз клюнул свою добычу. Заяц затих, а беркут стал опускаться на соседнюю скалу. Тишину нарушило тошнотворное смертельное верещание, оно полоснуло ножом по сердцу, эхом отозвалось в глухих логах. Я наклонился к родничку, набрал пригоршню холодной воды, сполоснул лицо и грудь, попил. Ну почему именно зайчонка-то надо было ловить, а почему не волчонка, не лисенка, не хорька. Вслух проговорил:

– Ну, чем он виноват перед тобою?

Трофимыч, видимо, тоже видел эту сцену и проговорил:

– У сильного всегда бессильный виноват. У хищников и обычаи хищные, – добавил он. Потом я заметил, как показалось стадо телят, следом ехал скотник. Вдруг один теленок задрал хвост и кинулся в заросли. И сколько скотник ни бегал за ним, и сколько ни травил его собаками, так и не мог завернуть забияку. Умаявшись вскоре сам и умаяв коня, собак, скотник вернулся к основному стаду. Когда подсохли лошади и седла, мы продолжили свои путь. По пути стояла пасека, и мы завернули туда. Залаяли собаки пасечника, и послушался голос деда Федора откуда-то с высоты:

– Не подъезжайте близко, оставьте лошадей у тополя.

Он крикнул на собак, и они успокоились. Мы подошли ближе и заметили, что пасечник, грузный, седой старик, высокого роста в белом халате и в сетке на лице, сгребал рой пчел высоко на дереве, и не понять было как это в таком возрасте и при такой солидности работать на самой вершине дерева. Вскоре он спустился на землю с роевней в руке, поздоровался с нами и занес роевню в омшаник до вечера.

– Ну как дела? – спросил Трофимыч. Тот ответил:

– Да что дела, июнь месяц, на пасеке роение. Вот только не знаю, что делать. То ли усиливать эти семьи, то ли размножать, пасеку увеличивать. Старость не радость, с этой трудно справляться. Хозяйство вести – не мошной трясти, работать надо, а пень колотить, абы день проводить – совесть не позволяет. Хотел к вам ехать, чтобы ученика дали…

Они отошли к избушке и сели на крыльцо. Я примостился под кустом калины и стал наблюдать за пчелами. Одни прилетали, другие вылетали и исчезали в воздухе. Вдруг на прилетную доску село огромное светло-коричневое насекомое, покрутилось и, схватив одну пчелу, улетело прочь. Через некоторое время оно появилось вновь и опять унесло очередную пчелу. Я подошел к пасечнику и спросил: кто это? Тот ответил, что это пчелиный волк, и охотится он только на пчел и кормит своих детей только пчелиными головами. Хищная тварь, много вреда приносит. Пчела хоть и кусается больно, но имеет много врагов и вредителей, многие ее побеждают, мед воруют. Богатые много врагов имеют, а с бедного взятки гладки. У бедного потому и друзей много, столько, сколько у богатого врагов.

Поблагодарив за свежий мед, мы отправились дальше. Солнце свернуло с зенита, но жара не спадала. Спустившись к пруду, мы решили искупаться. Но это удовольствие нам обошлось боком – лошади наши ушли, и мы остались пешими. Поднявшись к дороге, увидели своих лошадей на гриве через два лога. Решили их ловить. Трофимыч пошел низом, а я гривами. Когда подходил к черемуховому кусту, стоящему на косогоре, услышал телячий рев.

С крутой вершины бежал пестрый теленок, которого не мог завернуть в обеденный перерыв скотник. За ним бежал волк и не позволял ему свернуть в сторону.

Я опрометью кинулся к кусту и, взобравшись на ствол, стал наблюдать, что будет. Теленок бежал к моему кусту, надеясь также найти здесь спасение. Я проследил глазами путь до куста и заметил второго волка, лежащего на спине и ударявшего хвостом-палкой по траве.

Теленок бежал большими прыжками. Бежавший за ним волк, гнал его строго на лежащего волка, это я сейчас только догадался. И как только теленок поравнялся с лежащим волком, тот, приподнявшись от земли, вцепился ему в глотку. Подбежавший первый, полоснул клыком по животу. Вскоре от телка остались лишь разбросанные куски тушки. С разных сторон стали слетаться сороки и с опаской растаскивать остатки. Насытившись и облизавшись, волки неспешно пошли под гору к ручью. Минут через пятнадцать я, оглядываясь во все стороны, убежал от куста в противоположную сторону. Догнав Трофимыча, рассказал ему о трагическом телячьем случае. Лошадей мы поймали и пошли пешком до дороги. Вдруг нас стала нагонять подвода. Это был Петр, он ездил за свежей травой для жеребца, стоявшего в конюшне. Он посадил нас к себе в телегу, и мы покатили под уклон, сидя на мягкой скошенной траве. Сбоку дороги стояла отара овец, и рядом с ней верхом на лошади сидел чабан. Петр крикнул:

– Лекарь, здорово были!

Тот приподнял руку и кивнул головой. Когда мы отъехали, я спросил Петра:

– Почему вы Антона Антоновича лекарем прозываете?

Петр стал закуривать, собираясь с мыслями, потом заговорил.

– Третьего года мы с ним работали зиму на телятнике, летом же он работал на кормоцехе, а я разнорабочим. И вот перед уходом телят на летние выпаса, мы вымыли транспортеры и решили обмыть это дело, и прямо тут же в телятнике расположились. А как только принялись за вторую, нас захватил на месте преступлений сельский.

И вот утром следующего дня меня вызывают в Совет, и пред стал качать права, вот так, мол, и так, тебе полагается штраф. Я ему возражать не стал, только спросил, а почему же меня одного вызывали, мы ж вдвоем пили, или тот на кормоцехе работает?

Вот таким дипломатическим путем отделался я от штрафа за пьянку на рабочем месте. Зная грехи начальства, можно избежать ответа за свои, – подытожил Петр.

На крутом спуске он слез с телеги и, взяв лошадь под уздцы, свел на пологий склон. Потом, запрыгнув к нам на траву, продолжал:

– К вечеру вызвал голова и Антона, но про пьянку и про штраф не вел с ним речи, а попросил помочь ему. Дело в том, что у головы оглохла жена на оба уха, а Антон долгое время после войны работал на старых рудниках на заготовке леса для колхоза. Антон был общительный, до баб охочий. Он знал там всех местных жителей, которые, ввиду заброшенности тех мест, не имели ни врачей, ни больниц, а потому занимались самолечением. Знали и заготавливали лечебные травы, а для пущей важности и внушения крестились, плевали через левое плечо и совершали много разных культовых обрядов над этими травами и настоями. Антон, конечно, знал и таких, а поэтому с удовольствием согласился свозить жену головы Серафиму Соломоновну к рудницким знахарям.

Наутро Антон, чуть свет выехал из села на сельском рысаке, взяв предварительно с головы авансом бутылку водки и бутылку самогонки с закуской, ведь ехали не менее как на неделю.

У первого же родника Антон остановил лошадь и сделал привал, выпил бутылку водки, плотно закусил и стал заигрывать с Соломоновной, но та «прынц» держала, на то она и головы жена. Хотя она и не слышала, что говорил Антон, но всяк поймет, коль до любви дойдет. Приметил в пути Антон, что Серафима крутится на ходку, до ветра бы надо, а сказать стесняется, остановки ждет.

Остановился Антон на берегу Ануя, где густо рос бурьян. Солнце над головой стоит, жарит – спасу нет, вспотели и конь, и Антон, и Серафима. Серафима и спрашивает Антона, куда бы до ветра сходить, а тот самогону выпил и кричит ей во всю глотку, вот, мол, конопля растет, иди туда, а я пока искупаюсь. И с разбегу, не раздевшись, «плюхнулся» в реку.

И вдруг над Ануем раздался оглушительный, душераздирающий визг. Антон, стоя по грудь в воде, повернул голову к берегу и увидел как Серафима с поднятым подолом и вытаращенными глазами выбежала из зарослей и завертелась вокруг телеги.