Стёпка-гармонист

После того, как в последний раз подломили склад и увезли всю дробленку, в связи, с чем снова доили коров без подкормки, решили корм на ферму завозить только на одну выдачу. Вечером подоили нормально, насыпали дробленку в мешки, с тем и разошлись. Но за ночь все опять унесли, и без дробленки дойку провели с большим трудом и громким шумом. Сразу же послали заведующего фермой доложить председателю о краже. Тот выслушал, возмутился, собрал своих ближайших помощников и назначил дежурных во главе с местным милиционером. И вот когда совсем стемнело, я отправился в условленное место.

Светила тускло, через густую пелену облаков, полная луна. Скоро меня догнали на подводе и предложили подвезти. Я сел и увидел Петра, который ехал домой со смены. Разговорились. Я поведал о наших заботах и рассказал, куда и зачем иду. Он назвал нашу затею с дежурством пустой, потому что о создании оперативной группы на ферме уже знали все. Ну а воры и подавно дали отбой на сегодняшнюю ночь. Так что, подытожил Петр, мы впустую сегодня «проневодим».

Я не поверил и от намерения не отказался, но тему разговора сменил, поинтересовавшись, нет ли чего-нибудь новенького для меня из жизни животноводов.

– Про рабочих, да про рабочих, – проворчал собеседник, – напиши-ка лучше о местных гармонистах.

Я возразил в том плане, что лучший музыкант и гармонист в Соловьихе, да и, пожалуй, во всем районе, Володя Жак, но о нем писали много раз. Весь мой вид словно говорил, что тема эта мне неинтересна, что с нее возьмешь.

Петр повернулся ко мне, хмыкнул, и хотя я не заметил выражения его глаз, однако уловил что-то интригующее, может быть, даже с подвохом. Он продолжал:

– Володя, конечно, музыкант классный, но он из застойного времени и большой профессионал, а потому, хоть и приятно его слушать, он, как и ты со своими рассказами о рабочих, тоже уже «приелся». А вот гармонист Степка… Самородок, самоучка, и подпевать сам себе может. Он скотником на молодняке работает, сегодня, кажется, дежурит. Зайди в бригадный дом, послушай, что о нем говорят. Вот тебе и тема. Ну, слезай с телеги-то, тебя машина поджидает.

– Откуда, – удивился я, – ты знаешь?

– А как же, – в свою очередь удивился Петр, – утром звонили в гараж, чтобы отправили машину на вечернее дежурство. Назначили шофера – Фуфайкиной Катьки мужа. В обед они встретились дома, она ему давала задание на вечер, а он и рассказал, что вечером ему будет некогда, потому что едет на вечернее дежурство по ловле воров, Украли, дескать, с фермы всю дробленку. Как только сели в автобус, Катька возьми да и поделись своей новостью, – какая ж баба утерпит? И новость эта стала самой интересной, всем понравилась. Катьку похвалили. Теперь ты должен сам додумать, что затея ваша пустая и о ней теперь известно даже в Камышенке.

– Это почему же в Камышенке-то, а не в Алексеевке?

– Ну что ж ты… До тебя что, на седьмые сутки доходит, как до правительства? В Антоньевке сырзавод сломался, молоко теперь возим в Камышенку. Туда и информация поступит о вашем рейде.

Я пересел в поджидавшую меня машину, и вскоре мы прибыли на место. Территория фермы была хорошо освещена, горели огни и во всех коровниках, как на заводе, было светло. Коровы мирно пережевывали жвачку… дремали.

В красном уголке, куда я зашел, стены были увешаны плакатами, диаграммами, стенгазетами еще с застойных времен. Не хотели люди убирать всего этого: если свежего нет, пусть хоть старое останется – все не как в амбаре с голыми стенами.

Володя Гришин растоплял печь, а Степка вынул кисет и стал сворачивать козью ножку. Прикурил угольком из печи, стал пускать дым в поддувало. Пришел Семен и тоже закурил. Спрятав внутрь улыбку, спросил, между прочим:

– Мужики, а кто у нас на Бирдиче гармонисты? Брылев, Сапрыкин, Заздравных… Кажись все.

Он загадочно посмотрел на Володю и улыбнулся. Тот ответил улыбкой, дожидаясь Степкиного ответа. Но для подначки ответил вслух:

– Пожалуй, и все. Остальные просто так – рыбу жарят.

Степка же ответил с чувством собственного достоинства:

– Как? А я еще!

Семен захохотал, но подтвердил:

– И то, правда. Ну, значит, у нас четыре гармониста. Как я мог забыть?

Володя засмеялся вслед за Семеном, а я не понял, отчего они смеются. Потом Степка отпросился у ребят на вечерку и, получив согласие, ускакал на лошади домой, с компанией ребят побродить по селу с гармошкой и погорланить песни.

Когда остались одни, я спросил у ребят, над чем они смеялись. Семен пояснил, что Степка играет хуже всех, но все равно гордится своими музыкальными способностями и считает себя гармонистом, а на подначки и открытые насмешки не обращает никакого внимания. Играл он для своего удовольствия, а также для тех, кто его слушал хотя бы потому, что не было рядом певцов и гармонистов лучше.

Через какой-нибудь час-другой мы вернулись в село, и в бригадной конторе я увидел свет. Несколько баб всматривались через окна, потом одна сказала:

– Заходи, бабы, они все тут, в домино режутся. Мы их ждем по дому управляться, а они вон как заняты колхозными делами.

– Давайте, – согласилась другая женщина, – отвлечемся от домашних дел, послушаем, о чем гуторят.

Они направились к дверям, и я пошел следом.

Мужиков в конторе набралось, как на хорошем собрании, и играли они на «вылет».

Свободных мест не было, и мы прошли в бригадирский кабинет, где Петр с Касьяном Кузьмичем Ряполовым просматривали газетную подшивку. Иногда они комментировали прочитанное газетное сообщение…

– Во, смотрите, – проговорил Кузьмич, – оказывается, и президент не знает, что с ваучерами делать. Сказал, отдаст внукам, а те, мол, сумеют его приспособить – они молодые.

Полная, молодая Галина проговорила:

– А сегодня моя Светочка прибегает из школы и хвалится, что они сочинили новую считалку для игры в жмурки. И она, запрыгав на одной ноге и зажмурившись, затараторила:

– Нету «прянцев» и конфет, на хрена такой мне дед.

– Они, огольцы, тонко чувствуют ситуацию, – поддержала другая женщина.

– Во, смотрите, то тут, то там возрождаются организации коммунистов, и программы их хорошие, – перевел разговор на другую тему Кузьмич, – чтоб жили все ровненько, еды чтоб хватало на всех, а не одним спекулянтам и жуликам.

Тут заговорил Петр:

– По всей вероятности, коммунисты вновь придут к власти. Но спесь-то с них демократы посшибали, теперь они не будут верхоглядничать. Власть-то портит человека, его иногда остужать требуется. Мне кажется, с партией специально так сделали, чтоб образумилась, да почистилась. Как поэт писал: я себя под Ленина чищу, чтоб плыть в революцию дальше.

Его поддержала Катя:

– Многие нами руководили, а сейчас даже скучно стало: ни комсомола, ни партии. А профсоюз как в те годы спал, так и сейчас спит вместе с Советом. Один предколхоза бьется.

Петр что-то вспомнил и, улыбнувшись, покачал головой. Кузьмич, заметив, попросил:

– Ну, рассказывай, что у тебя там.

– Как-то я задержался у своих родственниках и остался ночевать. За ужином выпили, разговорились про эти организации, а внук и спрашивает отца:

– Папа, а кто это такие?

Отец решил пояснить популярным способом. «Я, – говорит, – глава семьи, значит, я партия. Мать всем советует, что и как делать, значит, она есть Советская власть. А когда тебя обидят, бабушка заступается – значит, она и есть профсоюз. А ты, наверное, останешься рабочим классом». Внук согласился быть рабочим классом и ушел спать.

Вдруг все стихли, прислушались. Слышно стало, как на улице играла гармошка, и кто-то подпевал: «Мы по улице идем, не судите тетушки. Дочерей ваших…» Тут гармошка сделала проигрыш, и певец продолжил: «Дочерей ваших целуем, спите без заботушки».

Касьян заметил не без лукавства:

– Рыбу жарит Степка. С Бирдича пошел на Яму искать невесту, своих мало.

– Когда я учился в техникуме и возглавлял профсоюз, – начал было Ряполов.

Его перебили:

– Знаем мы твою профсоюзную деятельность, расскажи лучше о своей хиромантии.

Тот живо согласился, взял правую руку Касьяна, стал рассказывать его биографические данные и кое-что из его интимной жизни. Бабы и мужики дружно засмеялись. Из зала пришли свободные от игры, тоже прислушались к доморощенному хироманту. Когда тот говорил о пристойных делах клиентов, те одобрительно поддакивали, а как только речь заходила о воровских похождениях или о развратных делишках, шумно опротестовывали, вырывали руки. И вот, когда желающих больше не оказалось, отозвалась жена Ряполова – Майя, симпатичная и миловидная женщина, протянула руку.

Видимо, Ряполов решил посмешить честной народ, посмотрел глубокомысленно и сказал:

– Вы родились в суровое время, учились впроголодь, но сохранили чувство юмора. Доживать вам придется в свободное время, но как родилась ты дурой, так и проживешь свою жизнь. Ни богу свеча, ни черту кочерга – никому не нужным и бесполезным человеком.

Все засмеялись, но при этом испытали неудобство: как можно такое говорить о своей жене. Однако Майя не растерялась, ответила:

– А теперь давай я тебе погадаю. С тобой я согласна, но давай посмотрим, что у тебя там светит.

Она взяла его левую ладонь, посмотрела и сказала:

– Ты, конечно, умный и настырный, но посуди сам: я всю нашу супружескую жизнь тебе рога наставляла, а ты ни разу не догадался. Нужна была я людям – многие хвалили. А ты говоришь, никому не нужна. Значит, дура-то не я.

Смеялись все до слез, а когда успокоились, Касьян Кузьмич стал читать газету:

– В парламенте России команде Гайдара поставили неуд, что фактически означает недоверие курсу правительства, потому что уровень благосостояния падает на глазах, экономика развалена, человеческая жизнь обесценена. В цивилизованных странах в подобной ситуации правительство, сгорая от стыда, тут же бы ушло в отставку. Но этого не произошло, потому что ему есть на кого опереться. Ведь сам президент, раскритиковав в пух и прах правительство, тут же и оправдал его. И тут же, как сообщила «НГ», Борис Ельцин успокоил им же поименно раскритикованных министров: продолжайте, мол, работать, господа.

Сделав затяжку от самокрутки и выпустив дым в форточку, Кузьмич от себя прокомментировал:

– А когда у Гайдара спросили, почему развелось много спекулянтов и почему с ними не ведут борьбу, ответил, что это явление законно при переходе к рынку. Оказывается, что спрашивать больше и не о чем. А Ельцин такие реформы поддерживает. Кто платит, тот и музыку заказывает.

Все притихли. Видимо, надоело сидеть и толочь воду в ступе. Пора было расходиться, но никто не решался об этом сказать, чтоб не нарваться на чью-нибудь колкость. Вдруг вновь посыпались звуки гармошки и смачные песни Степки-музыканта с Бирдича. А когда он со своей компанией поравнялся с домом, мы отчетливо разобрали его припевку:

– Эх, шире улица раздайся, шайка жуликов идет.

Сделав проигрыш и набрав больше воздуха, продолжил:

– Атаман в гармонь играет, шайка жуликов поет.

Степка прошел, слов стало не разобрать. Кто-то проговорил:

– Степка пошел домой, два часа ночи уже. Пора и нам домой.

Мужики и бабы стали расходиться, комментируя Степкину песню. Заметив меня, Петр подошел, спросил:

– Ну, как улов?

Я вынул блокнот, показал свои пометки. Он посмотрел, смачно плюнул на дорогу и с неудовольствием проговорил:

– Э-э-э… Я-то думал, что попутнее. Дробленку или сено вернули.

– Воробьев и крыс ловить – на это есть кошки и собаки, – ответил я матерной поговоркой. – Не могу я со своим народом воевать.

И мы разошлись. А вскоре после этого Степка-музыкант пошел на повышение, перевели его на дойное стадо, и переехал он в соседнее село Камышенку, где женился на их цветущей красавице. И с тех пор осиротели Бердичевские мужики и бабы, и некому их больше повеселить. Добрым словом они вспоминают своего Степку-гармониста.