Три паттерна. Три разных последовательности в трёх разных изотопных соотношениях. Три голоса, говорящих одновременно, но не в унисон.

Или три слоя одного сообщения.

Она открыла новый файл, начала записывать. Руки дрожали – не от страха, от адреналина. От того особенного ощущения, которое приходит, когда подбираешься к чему-то важному. Она чувствовала это раньше, в аспирантуре, когда впервые увидела закономерность в хаотических данных и поняла, что видит нечто настоящее. Тогда это привело к первой публикации, к первому признанию, к карьере, которая потом сложилась так странно.

Сейчас это могло привести куда угодно.

Рината попыталась совместить три паттерна. Если углерод – это одно измерение, кислород – второе, азот – третье, тогда каждый образец можно представить как точку в трёхмерном пространстве. Координаты: отклонение по углероду, отклонение по кислороду, отклонение по азоту.

Она построила график. Точки рассыпались по экрану – хаотично на первый взгляд. Но когда она повернула модель, посмотрела под другим углом…

Спираль.

Точки выстраивались в спираль, уходящую вглубь экрана. Не идеальную – с выбросами, с отклонениями, с шумом, – но узнаваемую. Геликоид. Структура, которую знал каждый биолог, каждый химик.

Форма ДНК.

«Это бред», – подумала Рината. – «Абсолютный бред. Ты видишь то, что хочешь видеть. Confirmation bias. Учебник по когнитивным искажениям, глава третья».

Но она не могла отвести глаз.

Камни из глубокого прошлого несли в себе структуру, напоминающую основу жизни. Код, записанный в изотопных соотношениях – не в атомах, не в молекулах, а в пропорциях между ними. Информация, закодированная на уровне, который человеческая наука только начинала понимать.

И эта информация поступала только через хронообмен. Только через систему, которую человечество считало своим достижением, своим открытием, своим инструментом.

Что, если это не их инструмент?

Рината встала, отошла от компьютера. Ей нужно было двигаться, нужно было физическое действие, чтобы справиться с тем, что творилось в голове. Она начала ходить по лаборатории – четыре шага в одну сторону, поворот, четыре шага обратно. Как зверь в клетке. Как заключённый перед казнью.

Нет. Это слишком. Она слишком быстро прыгает к выводам. Нужно проверить. Нужно убедиться, что это не артефакт программы, не ошибка в данных, не галлюцинация истощённого мозга.

Она вернулась к компьютеру. Открыла исходный код алгоритма, прошла его строчка за строчкой. Никаких очевидных ошибок. Загрузила сырые данные, проверила формат. Всё в порядке. Перезапустила анализ с другими параметрами.

Спираль осталась.

Попробовала другой метод визуализации. Спираль осталась.

Исключила половину образцов случайным образом. Спираль стала менее чёткой, но сохранила форму.

Рината сидела перед экраном, и мир, который она знала, рушился тихо, без грохота, как песочный замок под первой волной прилива.

Кто-то разговаривал с ними.

Кто-то – или что-то – существующее в глубоком прошлом, использовал хронообмен как канал связи. Отправлял материю с закодированными сообщениями, зная, что люди будут её анализировать. Ждал, пока кто-нибудь достаточно внимательный, достаточно упрямый, достаточно одержимый посмотрит на данные под правильным углом.

Ждал её.

«Нет», – оборвала себя Рината. – «Не тебя. Любого, кто увидит. Ты не особенная. Ты просто первая, кто заметил».

Или не первая.

Отец.

Она снова посмотрела на фотографию. Отец смотрел в объектив, но его глаза – теперь она видела это – смотрели сквозь, куда-то дальше. Как будто даже тогда, много лет назад, он уже знал, что стоит на пороге чего-то огромного.

– Ты видел это раньше, – сказала Рината вслух. – И они… они узнали, что ты видишь. Поэтому…

Поэтому сердечный приступ. Поэтому тело в подвале. Поэтому пятнадцать лет молчания и косых взглядов, и шёпота в коридорах про «бедную Волкову с её одержимостью».

Она должна быть осторожна.

Мысль пришла холодно, практично, голосом разума, который не участвовал в эйфории открытия. Если отец погиб из-за того, что увидел слишком много, значит, есть кто-то, кому не нравятся такие открытия. Кто-то внутри системы, с доступом и властью, с готовностью убивать.

Рината медленно повернула голову, осмотрела лабораторию. Камеры? Она знала о двух – у входа и в углу потолка. Стандартное наблюдение, запись хранится трое суток, потом перезаписывается. Достаточно времени, чтобы кто-то мог увидеть, чем она занимается.

Но сейчас три часа ночи. Кто смотрит записи в три часа ночи?

Тот, кто ждёт, ответил внутренний голос. Тот, кто следит за тобой уже давно, с тех пор как ты начала задавать вопросы. Тот, кто дал тебе эту лабораторию в отдалённом крыле не из вежливости, а чтобы держать в поле зрения.

Паранойя. Или разумная осторожность?

Рината сделала глубокий вдох. Нужно было успокоиться. Нужно было думать ясно.

Она не могла отменить то, что уже сделала – анализ запущен, данные обработаны, записи сохранены. Если кто-то следит за её активностью, он уже знает. Но она могла контролировать следующие шаги.

Первое: копия данных. Она вставила в порт старую флешку – такую же старомодную, как отцовский блокнот. Никаких облачных хранилищ, никаких сетевых дисков. Физический носитель, который можно спрятать, унести, уничтожить при необходимости.

Второе: официальная легенда. Она закрыла окно с анализом, открыла другой проект – рутинную работу по калибровке масс-спектрометра. Теперь, если кто-то посмотрит на её экран, он увидит скучные технические данные. Настоящие файлы – в скрытой папке, защищённой паролем, который она никогда не записывала и никому не говорила.

Третье: связи. Ей нужен был кто-то, кому она могла доверять. Кто-то вне институтской системы, или достаточно далеко от центра, чтобы не быть частью… чего? Заговора? Слово звучало нелепо даже в её голове.

Но нелепость не означала неправду.

Рината сохранила данные на флешку, спрятала её в карман. Потянулась к чашке с кофе – и остановилась, глядя на часы в углу экрана.

3:47.

Она нахмурилась. Когда она последний раз смотрела, было 3:14. С тех пор прошло… сколько? Она пыталась восстановить последовательность действий: записала последовательность, попробовала расшифровать, загрузила другие изотопы, построила трёхмерную модель, ходила по лаборатории, проверяла код…

Минут пятнадцать? Может, двадцать?

Но часы показывали 3:47. Тридцать три минуты.

Рината почувствовала холодок между лопаток. Такое случалось раньше – время иногда странно текло, когда она погружалась в работу. Потоковое состояние, так это называется. Нормальное явление для людей, занятых интеллектуальным трудом.

Но это было… другое. Она помнила каждое действие. Помнила, сколько времени оно заняло. И эти воспоминания не сходились с часами.

Может, часы сбились? Она потянулась к телефону – ещё одни часы, независимый источник. Экран осветился.

3:47.

Совпадает.

Рината убрала телефон. Руки слегка дрожали – теперь уже не от адреналина.

Это усталость, сказала она себе. Сорок три часа без сна. Мозг начинает давать сбои, это нормально. Ты просто не заметила, как прошло время. Бывает.

Но в глубине, там, где интуиция говорила голосом, который она научилась слушать, шевелилась другая мысль. Холодная, неуютная, неотвязная.

Что, если это связано?

Паттерн в данных. Потерянное время. Что, если изучение этих закономерностей – не безопасное занятие? Что, если кто-то, или что-то, замечает, когда на него смотрят? И оставляет следы – не в данных, а в самом наблюдателе?

Рината тряхнула головой. Бред. Мистика. Она учёный, а не эзотерик. Есть данные, есть анализ, есть выводы. Всё остальное – шум.

Но отец тоже был учёным.

И отец погиб.

Она выключила монитор. Лаборатория погрузилась в темноту, только зелёные огоньки приборов мерцали в углах, как глаза притаившихся животных. Рината сидела неподвижно, давая глазам привыкнуть, давая себе время переварить то, что произошло.

Паттерн реален. Это она знала теперь с уверенностью. Три изотопных соотношения, три независимых сигнала, складывающихся в структуру. Не случайность, не ошибка – информация.

Кто-то разговаривает с нами через камни из прошлого.

И этот кто-то очень, очень терпелив.

Рината встала, пошла к выходу. В коридоре было темно, только аварийное освещение бросало красноватые блики на стены. Её шаги гулко отдавались в пустоте – институт ночью казался мёртвым, как здание, из которого ушла жизнь.

Или как здание, которое притворяется мёртвым, пока кто-то смотрит.

Она шла к выходу, и мысли текли сами собой, выстраиваясь в цепочки, которые ей не нравились. Если паттерн реален, его видели и другие. Отец – почти наверняка. Кто ещё? Сколько людей заметили странности в данных и промолчали, потому что не хотели выглядеть безумцами? Сколько заметили и рассказали – и что с ними стало?

Она должна была проверить. Найти записи отца, если они сохранились. Найти людей, которые работали с ним до той ночи. Найти следы других, кто мог видеть то же самое.

Но осторожно. Тихо. Не привлекая внимания.

Лифт был пуст. Рината нажала кнопку первого этажа и прислонилась к стене, чувствуя, как усталость наваливается всем весом. Сорок три часа без сна. Нужно было поехать домой, лечь, дать мозгу отдых. Утром всё будет выглядеть иначе – может быть, яснее, может быть, безумнее.

Двери лифта открылись. Холл первого этажа, стеклянные стены, охранник за стойкой. Рината кивнула ему, он кивнул в ответ – скучающий взгляд человека, который провёл слишком много ночей в пустом здании.

Она вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо – январь, минус двенадцать, снег под ногами скрипел как пенопласт. Небо было затянуто облаками, ни звёзд, ни луны, только отблески городских огней на низких тучах.

Рината остановилась, сделала глубокий вдох. Морозный воздух обжёг лёгкие, и это было хорошо – физическое ощущение, якорь в реальности.

Она не сошла с ума. Данные реальны, паттерн реален, вопросы, которые он поднимает – реальны тоже. Завтра она продолжит, будет копать глубже, осторожнее, умнее. Найдёт ответы.

Или вопросы найдут её.

Она шла к парковке, где ждала старая машина – ещё одно наследство отца, которое она не смогла продать. Шла и думала о камнях, которые разговаривают, о времени, которое течёт неправильно, о спирали на экране, похожей на ДНК.

О ком-то, кто ждёт ответа двести пятьдесят два миллиона лет.

И не знала, что в тёмной лаборатории, в скрытой папке, защищённой паролем, который она никому не говорила, данные продолжали меняться. Медленно, почти незаметно – один бит здесь, один там. Как будто кто-то отвечал на её вопросы.

Как будто кто-то наконец дождался.