Глава 1: Статистика

Кофе остыл четыре часа назад.

Рината знала это, не глядя на чашку – знала по тому, как изменился запах, как испарение перестало подниматься над тёмной поверхностью, как кофейное пятно на краю успело засохнуть и потрескаться. Мелкие детали. Периферийное зрение учёного, натренированное замечать изменения в системах. Полезный навык, когда работаешь с данными. Бесполезный, когда пытаешься жить.

Она потянулась к чашке, поднесла к губам – и поставила обратно, не сделав глотка. Холодный кофе отвратителен. Но встать, дойти до кофемашины в конце коридора, дождаться, пока она прогреется, пока нальёт новую порцию – это семь минут. Семь минут, которые можно потратить на ещё одну проверку, ещё один прогон алгоритма, ещё одну попытку увидеть то, чего, возможно, нет.

На экране перед ней плясали цифры. Тысячи строк данных, спрессованных в графики, диаграммы рассеяния, гистограммы распределения. Тридцать лет хронообмена – каждая операция задокументирована, каждый грамм материи взвешен, каждый изотопный состав проанализирован. Терабайты информации, доступные любому сотруднику с допуском третьего уровня.

Никто не смотрел на них так, как смотрела она.

– Ну давай, – пробормотала Рината, обращаясь к экрану. – Покажи мне что-нибудь.

Экран, разумеется, не ответил. Но она давно привыкла разговаривать с неодушевлёнными предметами – с компьютерами, с образцами, с фотографией отца на углу стола. Фотография была старая, ещё доцифровая, напечатанная на бумаге, которая пожелтела и потрескалась в правом верхнем углу. Трещина шла наискось через небо за спиной отца, делая его похожим на человека, стоящего перед расколотым миром.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет с той ночи, когда он не вернулся из лаборатории. Официальная версия – сердечный приступ. Тело нашли утром, в подвальном помещении, куда он якобы спустился проверить оборудование. Никаких следов насилия. Никаких подозрительных обстоятельств. Просто сердце остановилось, как останавливаются сердца у мужчин за пятьдесят, которые слишком много работают и слишком мало спят.

Рината не верила в это ни секунды.

Она откинулась на спинку кресла, потёрла глаза. Веки горели – сухость, раздражение, слишком много часов перед монитором. Сколько сейчас? Она скосила взгляд на часы в углу экрана.

3:14.

Середина ночи. Институт пуст, если не считать охранников на первом этаже и пары аспирантов в серверной, которые, по слухам, устроили там нелегальную майнинговую ферму. Идеальное время для работы. Никто не заглядывает, не спрашивает, чем она занимается, не смотрит с тем особенным выражением – смесь жалости и неловкости, – которое она научилась читать на лицах коллег.

«Бедная Волкова. Всё ещё ищет призраков отца в данных. Печально, когда талантливый учёный тратит карьеру на фантазии».

Она слышала это. Не прямо – никто не говорил ей в лицо, – но коридоры института имели свойство нести шёпот дальше, чем хотелось бы шепчущим. И каждый раз, слыша такое, она чувствовала странную смесь злости и чего-то похожего на благодарность. Злости – потому что они не понимали. Благодарности – потому что их скептицизм заставлял её работать усерднее, проверять тщательнее, сомневаться в каждом выводе.

Если она когда-нибудь найдёт то, что ищет, – это будет неопровержимо.

Если.

Рината вернулась к экрану. Текущий анализ – сравнение изотопных соотношений в образцах обменной материи за последние пять лет. Стандартная процедура: углерод-12 к углероду-13, кислород-16 к кислороду-18, азот-14 к азоту-15. В нормальных геологических образцах эти соотношения предсказуемы, определяются возрастом породы, условиями формирования, биогеохимическими циклами. Учебник, первый курс, ничего интересного.

Но обменная материя не была нормальной. Она приходила из прошлого – из мелового периода, из юрского, из триаса. Шестьдесят шесть миллионов лет. Сто пятьдесят. Двести пятьдесят. Временны́е глубины, в которых человеческий разум терялся, как терялся в масштабах вселенной.

И в этой материи Рината видела странности.

Не аномалии – аномалии были бы очевидны, их бы заметили давно. Это было тоньше. Микроотклонения, на грани погрешности измерений. Соотношение углерода-13 чуть выше нормы в одном образце, чуть ниже в другом. Разброс, который любой статистик списал бы на шум.

Но Рината не была просто статистиком. Она была дочерью Артёма Волкова, и она помнила его слова, сказанные задолго до той последней ночи: «Шум – это музыка, которую мы ещё не научились слышать».

Она прогнала данные через новый фильтр – собственный алгоритм, написанный за три бессонных ночи. Фильтр искал не отклонения от нормы, а закономерности в отклонениях. Паттерны второго порядка, как она их называла.

Результат появился на экране. Рината смотрела на него, и что-то холодное шевельнулось у неё в груди.

Там был паттерн.

Слабый, едва различимый, как отпечаток пальца на запотевшем стекле. Но он был. Соотношения углерода в образцах не просто отклонялись от нормы – они отклонялись систематически. Высокое значение, низкое, низкое, высокое, высокое, среднее. Последовательность, которая повторялась.

«Нет», – подумала она. – «Это артефакт. Погрешность измерений. Калибровка масс-спектрометра».

Она запустила проверку. Исключила образцы, взятые на одном приборе. Паттерн сохранился.

«Ладно. Тогда систематическая ошибка в протоколе отбора».

Исключила образцы из одной лаборатории. Паттерн сохранился.

«Контаминация. Современный углерод попадает в образцы при хранении».

Перестроила анализ, учитывая только образцы, запечатанные в инертной атмосфере. Паттерн сохранился.

Рината откинулась назад, почувствовала, как кресло качнулось под её весом. Сердце билось быстрее, чем следовало. Это не значит ничего, сказала она себе. Ты находила паттерны раньше. И каждый раз они оказывались ничем – случайными совпадениями, ошибками в коде, желаемым, которое ты приняла за действительное.

Но каждый раз паттерны разрушались при проверке. Этот – держался.

Она встала, прошлась по лаборатории. Ноги затекли от многочасового сидения, и первые шаги были неуверенными, как у старухи. Сорок четыре года – не старость, но и не молодость. Тело напоминало о себе всё чаще: болью в пояснице после долгих смен, туманом в голове после бессонных ночей, морщинами в зеркале, которых вчера ещё не было.

Лаборатория была маленькой – шесть на четыре метра, бывшая подсобка, переоборудованная в рабочее пространство после того, как Ринату тихо выжили из основного крыла. Официально – «оптимизация площадей». Неофициально – никто не хотел сидеть рядом с женщиной, которая задавала неудобные вопросы о смерти своего отца.

Стены были заставлены стеллажами с образцами – сотни контейнеров, пронумерованных и каталогизированных. Камни из глубокого прошлого, каждый – фрагмент мира, который больше не существует. Рината провела пальцем по ближайшему контейнеру, и пластик холодно откликнулся на прикосновение.

– Что вы мне рассказываете? – спросила она вслух.

Контейнеры молчали. Камни внутри лежали неподвижно, храня секреты, которые могли быть просто геологией, а могли быть чем-то совсем иным.

Она вернулась к компьютеру. Паттерн всё ещё светился на экране – последовательность отклонений, слишком регулярная для хаоса, слишком сложная для случайности.

Высокое. Низкое. Низкое. Высокое. Высокое. Среднее.

Что-то в этом ритме казалось знакомым. Не данные – ритм. Как будто она слышала его раньше, в другом контексте, в другой жизни.

Рината достала из ящика стола блокнот – бумажный, старомодный, доставшийся от отца. Он всегда говорил, что настоящие мысли рождаются на бумаге, а не на экране. Она не верила в это, но блокнот хранила, и иногда использовала, когда мозг отказывался думать стандартными путями.

Записала последовательность. Высокое обозначила как 1, низкое как 0, среднее как X.

1-0-0-1-1-X.

Ничего. Бессмысленный набор символов.

Она попробовала иначе. Если это код, то какой? Двоичный? Тогда X – ошибка, или разделитель. Троичный? Тогда X – третье состояние, и последовательность становится длиннее.

Минуты складывались в десятки минут. Рината пробовала разные подходы – частотный анализ, поиск повторяющихся фрагментов, сравнение с известными кодами. Ничего не работало. Паттерн существовал, но не читался.

Может, это не код вовсе. Может, это просто паттерн – геологический, климатический, связанный с какими-то древними циклами, о которых современная наука ничего не знает. Такое бывает. Вселенная полна закономерностей, которые не имеют значения.

Но если так, почему паттерн проявляется только в обменной материи? Почему его нет в обычных геологических образцах того же возраста?

Рината открыла новое окно, загрузила контрольную выборку – породы из музейных коллекций, датированные тем же периодом, что и обменные образцы. Прогнала через свой алгоритм.

Чисто. Никакого паттерна. Стандартное распределение с нормальным шумом.

Она закрыла глаза, чувствуя, как пульсирует кровь в висках. Это не случайность. Не может быть случайностью. Паттерн есть только в материи, прошедшей через хронообмен. Только в камнях, которые кто-то отправил из прошлого в обмен на нашу материю.

Кто-то.

Рината знала, что должна быть осторожна с этой мыслью. Знала, как легко скатиться в конспирологию, в паранойю, в ту территорию, где обитали люди с плакатами про инопланетян и правительственные заговоры. Она была учёным. Учёные не делают выводов на основании одного паттерна, каким бы красивым он ни был.

Но она была ещё и дочерью человека, который погиб, возможно, потому что увидел слишком много.

Фотография на столе смотрела на неё. Отец улыбался – тёплой, чуть рассеянной улыбкой человека, чьи мысли всегда были наполовину где-то ещё. В другом времени. В другом масштабе. Там, где камни разговаривали, и кто-то слушал.

– Ты знал, да? – спросила Рината фотографию. – Ты это видел задолго до меня. Потому они и…

Она не закончила. Не смогла. Даже после пятнадцати лет слова застревали в горле.

Вместо этого она вернулась к данным. Если паттерн реален, он должен проявляться не только в углероде. Она загрузила данные по кислороду, прогнала через алгоритм.

Паттерн.

Другой – другая последовательность, другой ритм. Но тоже паттерн. Тоже слишком регулярный, чтобы быть случайностью.

Азот.

Паттерн.

Рината смотрела на экран, и мир вокруг неё медленно сдвигался. Не физически – ощущение было глубже, фундаментальнее. Как будто реальность, которую она знала сорок четыре года, оказалась декорацией, а за ней открывалось что-то совсем иное.