Волкова искала те же ответы. Рисковала ради них всем – карьерой, свободой, возможно, жизнью. Как её отец. Как Маркос.

Чен не мог её остановить. Не хотел.

Но и помочь не мог. Не знал как. Не знал, на чьей он стороне – если стороны вообще существовали.

Он открыл на терминале другой файл. Список – тот самый, который вёл двадцать лет, с первого дня после разговора с Посланником. Двести тысяч имён. Люди, которые выживут, если сделка состоится.

Его имени там не было. Не потому что его исключили – он сам себя вычеркнул, много лет назад. Не хотел в Янтарь. Не хотел ждать, существовать без времени, без надежды, без конца.

Он хотел закончить. Просто – закончить.

Но прежде… прежде, может быть, стоило сделать что-то правильное. Хоть раз за всю эту длинную, запутанную, полную компромиссов жизнь.

Чен взял телефон, набрал номер. Три гудка, потом голос – молодой, женский, незнакомый.

– Секретариат директора.

– Соедините меня с Волковой. Ринатой Волковой, старший научный сотрудник.

– Минуту.

Он ждал, слушая тишину в трубке. Думал о том, что скажет. Не знал. Двадцать лет молчания – и вот он собирается заговорить. С дочерью человека, которого не защитил. О вещах, которые сам не понимал.

– Волкова слушает.

Её голос. Похожий на отцовский – те же интонации, та же настороженность. Она знала, кто звонит. Знала и боялась.

Или нет. Может, не боялась. Может, ждала.

– Рината Артёмовна, – сказал Чен. – Нам нужно поговорить.

Пауза. Долгая, напряжённая.

– О чём, Виктор Семёнович?

– О вашем эксперименте. О камере, которую вы спрятали в зонде. О том, что вы увидели на записи.

Снова пауза. Он слышал её дыхание – чуть учащённое, но ровное. Контроль. Как у отца.

– Откуда вы знаете о камере?

– Я знаю многое, Рината Артёмовна. Больше, чем вы думаете. И, возможно, меньше, чем нужно.

– Это угроза?

– Нет. – Чен усмехнулся, хотя она не могла этого видеть. – Это… приглашение. Если хотите – придите ко мне в кабинет. Сегодня, в семь вечера. Мы поговорим.

– Поговорим о чём?

– О вашем отце. О проекте «Диалог». О том, что ждёт нас всех.

Молчание. Он почти видел, как она думает – взвешивает риски, просчитывает варианты. Умная. Осторожная. Но всё-таки придёт – потому что любопытство сильнее страха.

Как у всех Волковых.

– Я буду, – сказала она наконец.

– Хорошо. И Рината Артёмовна…

– Да?

– Не берите с собой запись. Оставьте в надёжном месте. То, что на ней – опасно не только для вас.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа.

До вечера оставалось много часов, и Чен потратил их на работу – ту, обычную, которая составляла его жизнь последние три десятилетия. Подписывал документы, отвечал на письма, проводил видеоконференцию с коллегами из европейского филиала. Рутина, которая когда-то казалась важной, а теперь – просто способом убить время.

Между делами он возвращался к мыслям о вечернем разговоре. Что сказать Волковой? Сколько правды она готова услышать? И главное – что изменится, когда она узнает?

Он не питал иллюзий. Правда не освободит – ни её, ни его, ни кого-либо ещё. Правда – это ещё одна клетка, просто с другими стенами. Но, может быть, в этой клетке будет больше воздуха.

В шесть вечера он отпустил секретаря. Остался один в кабинете, в тишине, которая давила на уши.

На столе по-прежнему лежала папка с результатами обследования. Чен смотрел на неё долго – минуту, может, две. Потом взял, открыл.

Слова расплывались перед глазами – медицинские термины, которые он выучил за последние месяцы. Аденокарцинома. Метастазы. Неоперабельный. Паллиативная помощь.

Год. Может, полтора.

Он закрыл папку, убрал в ящик стола. Не время. Не сейчас.

Ровно в семь постучали в дверь.

– Войдите.

Волкова вошла – высокая, тёмноволосая, с лицом, на котором застыла маска настороженности. Она была похожа на отца – не чертами, скорее выражением. Тот же взгляд, который видел больше, чем показывал. Та же собранность человека, готового к удару.

– Садитесь, – сказал Чен, указывая на кресло напротив стола.

Она села. Руки сложила на коленях – спокойно, но Чен заметил, как побелели костяшки пальцев.

– Вы хотели поговорить, – сказала она. – Говорите.

Прямо. Без реверансов. Как отец.

Чен откинулся на спинку кресла, изучая её лицо. Искал что-то – и, кажется, нашёл. Решимость. Страх, спрятанный глубоко. И под всем этим – надежда. Маленькая, хрупкая, но живая.

– Ваш отец был одним из лучших учёных, которых я знал, – начал он. – И одним из самых упрямых.

– Вы говорите «был», как будто он умер давно.

– Пятнадцать лет – это давно?

– Для некоторых вещей – нет.

Чен кивнул. Справедливо.

– Он видел паттерн в данных, – продолжил он. – Тот же, что увидели вы. Изотопные аномалии в обменной материи, структура, которая не должна существовать. Он пришёл ко мне с этим… в 2127-м, если не ошибаюсь. Показал графики, объяснил свои выводы.

– И что вы сделали?

– Сказал ему забыть. Сосредоточиться на основной работе. Не искать закономерности там, где их нет.

Волкова смотрела на него – и в её взгляде было что-то, от чего Чен почувствовал себя очень старым.

– Вы знали, – сказала она. – Уже тогда – знали.

– Да.

– И молчали.

– Да.

– Почему?

Как объяснить? Как передать двадцать лет страха, неопределённости, невозможных решений?

– Потому что правда – опасна, – сказал он. – Не абстрактно, не философски. Буквально опасна. Люди, которые узнают слишком много… с ними случаются вещи.

– Как с моим отцом.

Не вопрос.

– Как с вашим отцом.

Молчание. Волкова сидела неподвижно, только глаза – живые, горящие – выдавали то, что творилось внутри.

– Вы его убили?

– Нет.

– Но знаете, кто это сделал.

– Не знаю. – Чен покачал головой. – И это – правда, Рината Артёмовна. Есть уровни над моим. Люди или… структуры, которые принимают решения, которые я не контролирую. Когда вашего отца нашли в подвале – я не знал заранее. Узнал, как и все, утром.

– Но не удивились.

– Нет. Не удивился.

Она встала, отошла к окну. Смотрела на город за стеклом – тёмный, холодный, безразличный.

– Что вы знаете о привратниках? – спросила она, не оборачиваясь.

– Откуда вы знаете это слово?

– Из записей отца. И из видео, которое сняла моя камера.

Чен вздохнул.

– Привратники – это… сложно объяснить. Мы думаем, что они – часть системы, которую предшественники оставили для контакта. Нечто вроде нервных окончаний, распределённых по всем точкам обмена. Они наблюдают, изучают, иногда – вмешиваются.

– Они разобрали мой зонд.

– Конечно. Они всегда это делают. Изучают нашу технологию, адаптируют свой язык, становятся понятнее. Паттерн в камнях – он развивается, вы заметили?

– Заметила. Ранние образцы проще, поздние – сложнее.

– Они учатся нас понимать. Или учат нас понимать их. Я не уверен, какой вариант правильный.

Волкова обернулась.

– Проект «Диалог». Маркос. Что с ним случилось?

Чен молчал долго. Думал, сколько рассказать.

– В 2136-м мы провели эксперимент, – начал он наконец. – Человеческий обмен. Маркос вызвался добровольцем. Семьдесят восемь килограммов туда – семьдесят восемь обратно.

– И что вернулось?

– Тело Маркоса. Но не Маркос. Или… не только Маркос. Что-то пришло с ним – или вместо него. Посланник.

– «Мы ждали. Теперь – ваша очередь решать».

Чен вздрогнул.

– Откуда вы…

– Записи из архива. Мы нашли протоколы.

Конечно, нашли. Он должен был догадаться.

– Посланник передал сообщение, – продолжил он. – Предложение. Сделку от предшественников.

– Какую сделку?

Чен встал, подошёл к окну, остановился рядом с ней. Смотрел на огни города, которые мерцали внизу, как звёзды перевёрнутого неба.

– Климатический коллапс, – сказал он. – Вы знаете прогнозы. К 2200 году – критические изменения. К 2250-му – точка невозврата. Предшественники предлагают… выход.

– Какой?

– Двести тысяч человек. Избранные, отобранные по критериям, которые они не раскрыли. Эти двести тысяч войдут в состояние, которое они называют Янтарь. Вне времени, вне смерти, вне всего. Будут ждать.

– Ждать чего?

– Смены. Следующей цивилизации, которая дойдёт до этой точки и заключит ту же сделку. И тогда предшественники – или те, кто был предшественниками – освободятся. Уйдут. Закончат существовать.

Волкова молчала. Чен видел, как она обрабатывает информацию – взвешивает, проверяет, пытается уложить в картину мира.

– А остальные? – спросила она наконец. – Те, кто не войдёт в Янтарь?

Чен не ответил. Не нужно было.

– Одиннадцать миллиардов человек, – сказала она медленно. – Вы говорите о гибели одиннадцати миллиардов человек.

– Я говорю о сделке, которую предложили. Мы отказались. Тогда, в 2136-м. Все, единогласно.

– Но?

– Но Посланник сказал, что мы передумаем. Что увидим, как выбора нет. И что они умеют ждать.

Тишина. За окном – город, миллионы огней, миллионы жизней. Люди, которые не знали, что их судьба решается в переговорах с существами, ждущими четверть миллиарда лет.

– Вы составляете списки, – сказала Волкова. Не вопрос.

– Как вы узнали?

– Логика. Если сделка реальна, кто-то должен готовиться. Отбирать тех, кто войдёт в Янтарь. Это вы?

Чен закрыл глаза.

– Да.

– Двадцать лет?

– Двадцать лет.

– И вы… решаете, кто выживет?

– Нет. – Он открыл глаза, посмотрел на неё. – Я составляю списки. Решать будут другие.

– Кто?

– Не знаю. Те, кто выше. Те, кто дёргает за нити.

Волкова отвернулась. Её плечи напряглись, как будто она готовилась к удару.

– Моё имя в списке?

– Нет.

– А имя отца?

– Было. До его смерти.

Она обернулась – резко, с выражением, которое Чен не мог прочитать.

– Он знал о сделке?

– Догадывался. Видел слишком много, чтобы не догадаться.

– И поэтому его убили?

– Возможно. Или потому, что он слишком близко подошёл к правде о привратниках. Или потому, что задавал слишком много вопросов. Я не знаю, Рината Артёмовна. Правда в том, что я многого не знаю.

Она смотрела на него – долго, оценивающе. Искала ложь, манипуляцию, скрытую угрозу.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила она наконец. – Зачем сейчас?

Хороший вопрос. Чен и сам не был уверен в ответе.

– Потому что устал, – сказал он честно. – Устал нести это один. Устал делать вид, что всё под контролем, когда ничего не под контролем. Устал врать – себе, вам, всем.

– И что теперь?

– Теперь – вы решаете. Что делать с тем, что знаете. Как далеко идти. Какую цену готовы заплатить.

– Вы не пытаетесь меня остановить?

Чен усмехнулся – горько, устало.

– Я пытался остановить вашего отца. Не помогло. Пытаться с вами – значит повторять ошибку и ожидать другого результата. Это, кажется, называется безумием.

Волкова молчала. Думала.

– Есть что-то ещё, – сказала она наконец. – Что-то, что вы не рассказываете.

Проницательная. Как отец.

Чен вернулся к столу, сел. Положил руки на столешницу – ладонями вниз, пальцы расслаблены. Жест открытости, который он разучился делать искренне.

– Я умираю, – сказал он. – Рак. Год, может, полтора.

Волкова не отреагировала – или отреагировала так, что он не заметил.

– И?

– И моего имени нет в списках. Я вычеркнул себя давно. Не хочу в Янтарь. Не хочу ждать вечность. Хочу закончить – нормально, по-человечески.

– Почему вы мне это говорите?

– Потому что хочу, чтобы вы понимали: у меня нет скрытых мотивов. Нет желания защитить себя или свою позицию. Мне осталось мало, и я хочу потратить это время на что-то… правильное.

– Помочь мне – это правильное?

– Не знаю. – Чен покачал головой. – Но точно менее неправильное, чем то, что я делал двадцать лет.

Волкова подошла к столу, села обратно в кресло. Её лицо было непроницаемым, но в глазах – Чен видел – что-то менялось. Не доверие, нет. Что-то другое. Понимание, может быть.

– Что вы хотите взамен? – спросила она.

– Ничего.

– Не верю.

– Хорошо. – Чен помолчал. – Тогда – правду. Когда найдёте ответы, которые ищете. Расскажите мне. Дайте понять, прежде чем я умру, ради чего всё это было.

Волкова смотрела на него долго. Потом медленно кивнула.

– Ладно. Если найду – расскажу.

– Спасибо.

Она встала.

– Мне пора.

– Рината Артёмовна, – окликнул он её у двери. Она обернулась. – Будьте осторожны. То, что вы ищете – опасно. Не потому что кто-то хочет вас остановить, а само по себе. Контакт с привратниками, с предшественниками – он меняет людей. Маркос… он был не последним. Были другие, кто подошёл слишком близко. Они…

– Что с ними случилось?

– Изменились. Потеряли что-то – память, здоровье, иногда разум. Как будто каждый контакт стоит цену.

– Я готова платить.

– Это сказал ваш отец. За день до смерти.

Волкова не ответила. Открыла дверь, вышла. Её шаги затихли в коридоре.

Чен остался один.

Он смотрел на закрытую дверь и думал о том, что только что сделал. Нарушил все правила, которые соблюдал двадцать лет. Рассказал о вещах, которые должны были умереть с ним.

И не чувствовал сожаления. Только – облегчение. И что-то похожее на надежду.

Может, она справится. Может, найдёт ответы, которых он искал всю жизнь.

А может – погибнет, как её отец. И тогда всё, что он сделал – ещё одно преступление в длинном списке.

Но это уже не его решение. Он сделал свой выбор. Теперь – её очередь.

Чен открыл ящик стола, достал папку с результатами обследования. Посмотрел на неё долго.

Потом порвал. Страницу за страницей, методично, тщательно.

Уже не важно. Ничего не важно – кроме того, что будет дальше.

И Чен, впервые за двадцать лет, не знал, что это будет. И странным образом – это было хорошо.