Она не стала ждать. Выбежала из зала наблюдения, спустилась по лестнице в камеру обмена. Сара крикнула что-то вслед, но Рината не слышала – в ушах шумела кровь, а глаза видели только зонд.

Он лежал на платформе, как выброшенный на берег кит. Титановый корпус, который должен был выдержать падение с километровой высоты, выглядел так, словно его сжевали и выплюнули. Вмятины, разрывы, странные борозды, похожие на следы когтей – или чего-то иного.

– Рината! – Сара нагнала её у входа в камеру. – Нельзя трогать без протокола…

– К чёрту протокол.

Она подошла к зонду, опустилась на колени. Вблизи повреждения выглядели ещё страннее. Не просто деформации – проникновения. Что-то вошло внутрь корпуса, раздвинув металл, как мягкую глину.

И вышло обратно.

– Камера, – прошептала Рината. – Мне нужна камера.

Она нашла отсек резервного питания – точнее, то, что от него осталось. Крышка была снята, но не сорвана – аккуратно отделена, словно её открыли руки хирурга. Внутри…

Внутри камера была на месте. Целая. Невредимая.

Рината вытащила её трясущимися руками. Экран светился зелёным – запись сохранена. Семьдесят два часа материала, сжатого в небольшой чип памяти.

– Что это? – спросила Сара, заглядывая через плечо.

– Ответ.

Они заперлись во временном кабинете Ринаты. Шторы задёрнуты, дверь на замке, телефоны выключены. Мир за стенами перестал существовать – остался только экран ноутбука и запись, которую Рината не решалась включить.

– Давай, – сказала Сара. – Оттягивать бессмысленно.

Рината кивнула. Нажала «воспроизведение».

Первые минуты – темнота. Зонд ещё внутри камеры обмена, камера не активирована. Потом – вспышка света, резкая смена кадра, и на экране появился мир.

Меловой период.

Рината видела фотографии, реконструкции, компьютерные модели – но это было другое. Реальность, запечатлённая напрямую, без фильтров и интерпретаций. Зелень, густая и влажная, не похожая ни на что современное. Небо – синее, но с оттенком, которого больше не существует. Воздух, почти видимый от влажности и насыщенности кислородом.

Зонд лежал на земле, камера смотрела вверх и в сторону. Рядом – папоротники высотой с человека, деревья с узловатыми стволами, что-то летающее на границе кадра – не птица, что-то с кожистыми крыльями и длинным хвостом.

– Боже мой, – прошептала Сара. – Это настоящее.

– Перемотай, – сказала Рината. Голос не слушался. – На конец записи. Последние… последние десять минут.

Сара потянулась к клавиатуре, но Рината её остановила.

– Нет. Я сама.

Она передвинула ползунок. Семьдесят один час, пятьдесят минут. Изображение прыгнуло, сменилось.

Ночь. Камера в инфракрасном режиме, мир окрашен оттенками серого и зелёного. Зонд по-прежнему на земле, но теперь вокруг него – движение. Что-то приближается со всех сторон, медленно, методично.

– Что это? – спросила Сара.

Рината не ответила. Смотрела.

Существа – если их можно было так назвать – выходили из темноты одно за другим. Не животные, не растения – что-то среднее, или что-то совсем иное. Колониальные структуры, похожие на кораллы, но подвижные. Металлический отблеск на поверхности, которая пульсировала, как живая кожа. Псевдоподии – десятки, сотни – тянулись к зонду, ощупывая его, изучая.

– Они его… осматривают, – прошептала Сара.

Это продолжалось несколько минут. Существа двигались вокруг зонда, как врачи вокруг пациента. Никакой агрессии, никакой спешки. Только методичное, неумолимое изучение.

А потом начался отсчёт возврата.

Зонд мигнул – индикаторы активации, подготовка к обмену. И существа… они отреагировали.

Одно из них – более крупное, более сложное – выдвинуло псевдоподию к корпусу. Тонкую, острую, похожую на хирургический инструмент. Она коснулась титана – и вошла внутрь.

– Невозможно, – выдохнула Сара. – Титановый сплав, толщина пять миллиметров…

– Смотри.

Псевдоподия погрузилась в металл, как нож в масло. Ни усилия, ни сопротивления. Просто – вошла. И начала работать.

Изображение сменилось. Камера зонда теперь смотрела изнутри – через трещину, которую расширяли извне. Темнота, звуки – скрежет, шорох, что-то похожее на шёпот, но не голоса. Потом – свет.

Они вскрывали корпус изнутри.

Псевдоподии появлялись одна за другой, входя через микротрещины, которые сами же создавали. Расширяли их, работая синхронно, как пальцы одной руки. Свет проникал внутрь, и камера записывала то, чего не должна была видеть ни одна человеческая технология.

Внутренности зонда. Микросхемы, датчики, провода. И среди них – псевдоподии, десятки щупальцев с металлическим блеском, которые работали с хирургической точностью.

Они извлекали компоненты.

Одну микросхему. Другую. Третью. Каждую – аккуратно, без повреждений соседних элементов. Изучали, поворачивая в невидимых пальцах, и откладывали в сторону. Никакой суеты. Никакой ошибки. Чистая, нечеловеческая эффективность.

– Они разбирают, – сказала Сара. Её голос звучал глухо, как из-под воды. – Они разбирают его, чтобы понять.

– Не просто понять, – ответила Рината. – Смотри на последовательность. Они знают, что важно. Процессор первым, потом память, потом датчики. Как будто…

– Как будто видели подобное раньше.

Запись продолжалась. Псевдоподии работали, не обращая внимания на камеру – или зная о ней и игнорируя. Семь секунд записи внутри корпуса, но каждая секунда длилась вечность.

И потом – последний кадр.

Одна из псевдоподий остановилась. Повернулась. На её конце появилось что-то, похожее на вздутие – или на глаз.

Не глаз. Рецептор.

Он смотрел прямо в камеру. Оценивал. Решал.

Изображение замерло на долю секунды – или это показалось? А потом – темнота. Запись оборвалась.

Рината и Сара сидели в тишине. Экран ноутбука светился чёрным, как окно в ночь.

– Они знали, – сказала Рината наконец. – Они знали о камере. И они позволили ей записать.

– Почему?

– Потому что хотели, чтобы мы увидели.

Она перемотала назад, к последнему кадру. Рецептор, смотрящий в объектив. Не враждебно, не любопытно – как-то иначе. Как смотрит учитель на ученика, который наконец задал правильный вопрос.

– Воспроизведи ещё раз, – попросила Сара.

Рината воспроизвела. И ещё раз. И ещё.

Она потеряла счёт просмотрам. Пять, десять, четырнадцать. Каждый раз замечала новые детали – ритм движения псевдоподий, порядок извлечения компонентов, угол, под которым рецептор смотрел в камеру. И каждый раз ощущение усиливалось.

Это не случайность. Это не природное явление. Это – система.

Разумная, сложная, древняя система, которая существовала в прошлом и ждала, пока люди до неё доберутся.

Привратники.

Слово возникло в голове само собой, и Рината поняла, что оно правильное. Они были не просто существами – они были стражами, хранителями, теми, кто стоял на границе между временами. И они решали, что пропустить, а что – нет.

– Мы должны показать это Линь, – сказала Сара. Её голос дрожал, но держался. – Это доказательство. Неопровержимое.

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Мы не знаем, кому можно доверять. Линь может быть связана с Ченом. Или с теми, кто стоит за ним.

– Тогда что ты предлагаешь?

Рината молчала, глядя на замерший кадр. Рецептор смотрел на неё, и ей казалось – безумие, конечно, чистое безумие – что он ждёт её ответа.

– Предлагаю идти дальше, – сказала она наконец. – У нас есть паттерн. У нас есть записи из архива. Теперь – видео. Это три точки. Три точки, которые складываются в линию. Осталось понять, куда она ведёт.

– Куда?

– К тому, кто говорит через камни. К тому, что ждёт нас на другом конце диалога.

Сара смотрела на неё долго, не мигая. Потом медленно кивнула.

– Линь, – сказала она. – Завтра. С видео или без – она должна увидеть данные из архива. Она работала с первыми обменами, она может знать что-то, чего нет в записях.

– Или она часть заговора.

– Или она единственный человек, который поможет нам понять, во что мы ввязались.

Рината закрыла крышку ноутбука. Экран погас, и комната погрузилась в полумрак.

– Ладно, – сказала она. – Завтра. Но сначала – я хочу посмотреть ещё раз. Одна.

Сара открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Встала, подошла к двери.

– Не засиживайся допоздна, – сказала она. – Тебе нужен отдых.

– Я знаю.

– И постарайся не сойти с ума.

– Поздно.

Дверь закрылась. Рината осталась одна.

Она снова открыла ноутбук, запустила запись. Смотрела, как зонд падает в меловой период, как вокруг него собираются привратники, как они вскрывают его изнутри, изучают, разбирают. Смотрела на рецептор, который смотрел на неё.

И думала о том, что это значит.

Тридцать лет хронообмена. Тысячи зондов, образцов, экспериментов. И всё это время – они были там. Наблюдали. Ждали. Позволяли людям думать, что они контролируют процесс, что они хозяева времени.

Иллюзия.

Люди не открыли хронообмен – им позволили его открыть. Не построили машины времени – им показали, как их строить. Не изучали прошлое – их изучали из прошлого.

И теперь, когда кто-то наконец заметил, когда кто-то задал правильные вопросы – они ответили. Позволили камере записать. Позволили увидеть.

Приглашение? Предупреждение? Тест?

Рината не знала. Но собиралась узнать.

Она откинулась на спинку кресла, глядя на последний кадр записи. Рецептор смотрел в ответ – безразлично, терпеливо, как смотрит скала на волны, которые разбиваются о неё миллионы лет.

«Мы ждали», – подумала она. – «Теперь – ваша очередь решать».

Но решать что?

Ответ был где-то рядом. В записях отца, в протоколах проекта «Диалог», в паттерне, который развивался тридцать лет. Нужно было только собрать куски воедино.

Она сделает это. Найдёт ответы. Поймёт, чего хотят привратники.

И тогда – решит.

Рината заснула перед экраном, в неудобной позе, с головой на скрещённых руках. Ей снился сон – яркий, болезненно чёткий.

Она стояла в тёмном пространстве, без пола и потолка, без стен и горизонта. Вокруг – ничего, только темнота, густая и тяжёлая, как вода.

И она была не одна.

Они приближались со всех сторон – не видимые, но ощущаемые. Присутствие, древнее и огромное, как давление глубины на ныряльщика. Псевдоподии касались её – не тела, а чего-то внутри, чего-то, что она не могла назвать.

И голос. Не звук – вибрация, резонанс в костях и мыслях.

«Ты видела».

– Да, – ответила она, не открывая рта.

«Ты поняла».

– Нет. Не до конца.

Пауза. Темнота пульсировала вокруг неё, как сердцебиение чего-то неизмеримо большого.

«Мы ждали. Теперь – решение близко».

– Чьё решение? Наше или ваше?

«Есть только одно решение. Всегда было одно».

Рината хотела спросить больше – что за решение, почему они ждали, чего хотят – но темнота начала расступаться, и она почувствовала, как её тянет назад, вверх, прочь.

Последнее ощущение – прикосновение. Псевдоподия касается её лба, оставляет след, который горит, как ледяной ожог.

И слова, последние слова, звучащие эхом в пустеющем сознании:

«Мы знаем тебя. Мы ждали тебя. Теперь – говори».

Рината проснулась рывком, с криком, застрявшим в горле.

За окном – которого не было в комнате – всё ещё была ночь. Она в кабинете, одна, экран ноутбука мерцает в спящем режиме.

Сон. Просто сон, порождённый усталостью и стрессом.

Но на лбу, там, где во сне её коснулась псевдоподия, пульсировала тупая боль.

Рината подняла руку, потрогала. Кожа была горячей, слегка припухшей.

Как после ожога.