Цитаты из книг автора «Джон Грин»

В смерти нет чести, если умираешь ОТ чего-то.

Вскоре мы уже целиком выбрались из спальников, тихонько лаская друг друга. Лара легла на меня, а я обнял ее за тонкую талию. Я чувствовал, как ее сиськи прижимаются к моей груди, она тихонько двигалась, обхватив меня ногами. – С тобой хорошо, – прошептала она. – Ты восхитительна, – ответил я и улыбнулся. В темноте я видел лишь очертания ее лица и большие круглые глаза, она хлопала ресницами, глядя на меня, и они едва не касались моего лба. – Эй вы, любовнички, не могли бы вы потише, – громко сказал Полковник. – А то остальные слишком пьяные и устали.

Терять надежду нельзя, потому что человека невозможно сломать так, чтобы его нельзя было восстановить.

. Я подумал: Вот о чем мой страх: я утратил нечто важное, и я не могу обрести это снова, хотя оно мне очень нужно. Это все равно как если потеряешь очки, пойдешь в оптику, а тебе там скажут – во всем свете очков больше нет, придется тебе как-то жить без них.

Это как раз тот самый лабиринт страдания. Мы все уходим. Попробуй не застрять в тупике.

Если вы читали буклет, сайт или статью, посвященную раку, вы знаете, что авторы называют депрессию одним из побочных эффектов онкологии. На самом деле депрессия не побочный эффект рака. Депрессия – побочный эффект умирания (рак тоже побочный эффект умирания. Да и вообще в эту категорию можно отнести практически все). Но мама решила отвести меня к лечащему врачу, доктору Джиму, который подтвердил, что я действительно погружена в парализующую, уже клиническую депрессию, поэтому нужно скорректировать принимаемые мною лекарства и обязать меня посещать еженедельные заседания группы поддержки. Группа поддержки отличалась постоянной сменой состава участников, пребывавших в разных стадиях депрессии по поводу своей онкологии. Почему состав менялся? А это побочный эффект умирания.

Я интересуюсь математикой так же, как в девять лет интересовался скейтбордом. Я много о ней говорю и много о ней думаю, но на самом деле совсем ей не занимаюсь.

Вошел медбрат и велел мне выйти, потому что посетителям сюда нельзя. Я спросил, каков прогноз, и он сказал: «Пока отек продолжается». Вода. Благословение пустыни, проклятие океана. Что еще? Она такая красивая. На нее невозможно наглядеться. Не нужно волноваться, что она умнее меня: я и так знаю, что умнее. Она забавная и никогда не бывает злой. Я люблю ее. Мне так повезло, что я люблю ее, ван Хутен. В этом мире мы не выбираем, будет нам больно или нет, старик, но вы умеете сказать пару слов тому, кто делает нам больно. Я своим выбором доволен. Надеюсь, она тоже. Правильно надеешься, Огастус. Так и есть.

замечали. Я думал, что она умрет, и я не успею ей сказать, что я тоже умираю. Это было невыносимо: несмолкаемые механические звуки приборов в интенсивной терапии. Из ее груди капала эта темная раковая жидкость. Глаза закрыты. Интубирована. Но рука по-прежнему была ее рукой, теплой, с ногтями, покрытыми темно-синим, почти черным лаком, и я держал ее за руку, пытаясь представить себе мир без нас, и на секунду во мне, таком порядочном, родилась надежда, что Хейзел умрет, не узнав, что я тоже умираю. Но я тут же захотел, чтобы она еще пожила и мы успели влюбиться. Полагаю, я реализовал свое желание. Оставил мой шрам.

Спалившись на позитронном сканировании, я тайком пробрался в палату интенсивной терапии и увидел Хейзел, когда она лежала без сознания. Я прошел за спиной медсестры с бейджем, и добрых десять минут