Любое герметичное произведение, а к таковым мы (в порядке частного случая) отнесем те, что не получили от своих авторов ни единой строчки толкования, будь то косвенно или напрямую, является своего рода игровой площадкой для умов, не остеснявшихся капалабхатически сверкнуть черепом и исчезнуть в омуте безгласия, где поймать большую рыбу не легче, чем найти жемчужину в слое ила. Диалог с таким произведением напоминает беседу с черной дырой, впрочем, беседу ли? Как ницшеанская бездна, смотрит она на вас молчаливо, состоявшись, утягивая ваши реплики куда-то за горизонт событий.
Кто такой Холден Колфилд? Этого не знаем мы, не знает он сам. «Не знаю», - вот что нам говорят страницы «Ловца». Сам Колфилд: «О том, что тебе интересно, узнаешь лишь тогда, когда рассказываешь, что тебе неинтересно». Так и сам он постигается апофатически; не зная, кем является герой, мы узнаем, кем он не является. Отрицание есть путь к самопознанию, поскольку по-настоящему отрицать человек может только внешнее, отрицать же самого себя невозможно. Те, что нашли много общего меж ду собой и Колфилдом, попали впросак: персонажа как такового нет, не читатель смотрит на текст, а текст на читателя, и здесь снова вспоминается Ницше. Фигура Холдена постоянно от нас ускользает.
Подростковые терзания: вот как обычно характеризуют книгу читатели. Взросление, неприятие общественных стандартов, любовные переживания. Но это книга не о подростке, она о неопределенности – состоянии, когда у тебя нет конечного восприятия мира, раз и навсегда расставленных оценок. Ребенок – тот, кто не ставит миру окончательного диагноза, тот, кто смотрит на мир непосредственно, уходя от однозначных определений. Навешивая на мир ярлыки, мы искренне полагаем, что мир послушно устремляется вслед за словом, принимая его форму. Отчасти это так. Однако постигая его таким образом, мы попадаем в ловушку ментального восприятия, которое, в противовес восприятию сущностному, вынуждает нас вновь и вновь совершать ошибку диалектического миропонимания. В этом смысле Колфилд более всего похож на ум, старающийся сломать границы между собой и реальностью и таким образом эту реальность постичь. Однако он по-прежнему упирается в главное средство ментального восприятия – язык.
Язык Сэлинджера – это язык разрушения. Нервный, прыгающий – полная противоположность канонам классической литературы. Это разрушение барьеров. То же делали Берроуз и Керуак – руководствуясь, думается, схожими мотивами. Колфилд стремится полностью уничтожить барьер между собой и описываемым миром, и звучит это в высшей степени антилитературно.
Слово – это некоторая законченность. Называя предмет, вы не оставляете для него иного пространства кроме того, в котором он вынужден жить, ступая след в след вашему логосу. «Но ведь истина не какой-то законченный, однородный предмет». Она складывается из множеств, которые способна уловить лишь божественная интуиция. Ум – рациональный – противостоит интуиции. «Ловец на хлебном поле» - история не мальчика, это история ума, стремящегося восстановить непосредственное восприятие мира.