«Свободный художник» Глава 1. Шедевр

Мастерская помещалась в бывшем цехе завода резинотехнических изделий, который обанкротился ещё в девяностых. Внутри пахло маслом, скипидаром и ещё какими-то остатками химии, въевшейся в стены за полвека. Этот запах не выветривался, даже когда окна открывали настежь. Он становился лишь на время слабее, но никогда не исчезал совсем, напоминая о том, что здесь когда-то делали что-то нужное, а теперь делают нечто, чему никто не знает цены.

Стены мастерской облезли. Краска, когда-то белая, отслаивалась хлопьями, обнажая штукатурку, а штукатурка кирпич. Казалось, что стены сами рассказывают историю своего медленного умирания. Пол заляпан краской всех цветов, какие только можно представить. За десять лет, что Коля снимал это помещение, он вылил на пол больше краски, чем на холсты. Теперь под ногами хрустело нечто, похожее на спёкшуюся корку, в которой можно было разглядеть очертания забытых шедевров.

Посередине мастерской, под единственным окном, выходящим на север, стояло полотно. Огромное. Два на три метра. На полотне нарисованы яркие безумные пятна. Они накладывались друг на друга и смешивались. Из самой глубины картины проглядывало что-то белое, почти прозрачное, что можно было бы принять за свет, если очень долго присматриваться.

Колян стоял перед полотном в футболке, которую когда-то давно перестал стирать, потому что на ней всё равно не было живого места. Краска настолько сильно въелась в ткань, что затвердела и превратила мягкий хлопок в подобие панциря. В руке у Коляна кисть, на которой засохла вся палитра последнего месяца. Он просто стоял и смотрел. Его худое лицо с острыми скулами и провалившимися щеками, сосредоточено до такой степени, что он забыл как дышать.

Он отступил на шаг. Прищурился. Наклонил голову вправо, влево. Потом, не двигаясь с места, медленно вытянул руку с кистью и поставил последний короткий, резкий, почти незаметный мазок, но без него всё было бы не тем.

Колян отбросил кисть. Она ударилась о пол, оставив на бетоне красную полосу. Он шагнул вперёд, обхватив полотно руками, и прижался к нему щекой. Ещё не высохшая краска прилипла к его скуле, оставив жёлтый отпечаток, похожий на клеймо. Он стоял так, закрыв глаза, и чувствовал, как в его груди пульсирует что-то великое.

— Это оно, — сказал он в пустоту глухим срывающимся голосом. — Шедевр. Я чувствую!

Он не обернулся, когда скрипнула дверь, потому что знал, это пришёл Дима. Он всегда приходил в это время после своей работы на студии звукозаписи, которая располагалась этажом ниже. Дима остановился у него за спиной и молча смотрел на полотно. Колян слышал спокойное дыхание человека, привыкшего ничему не удивляться.

— Красиво, — сказал наконец Дима. — Страшно только. Что это?

Колян оторвался от холста и повернулся. В его глазах, воспалённых от недосыпа и скипидара, горело то, что можно легко принять за вдохновение или начало безумия.

— Это боль мира, пропущенная через призму моего подсознания, — сказал он, и слова его прозвучали не как объяснение, а как приговор. — «Вопль гречки».

Дима хмыкнул. Не зло или насмешливо, а как человек, который слышит нечто, что не может оценить, но знает, что оценить это должен кто-то другой.

— Слушай, Колян, — сказал он, садясь на единственный табурет, не покрытый краской, — А когда ты её продашь? У тебя же денег нет. Завтра за мастерскую платить. Арендодатель сказал, что если ты не заплатишь до пятницы, то всё!

Колян замер. Он посмотрел на холст, а потом на Диму, потом снова на холст.

— Продать? — переспросил он, и в голосе его появилось что-то, похожее на обиду. — Это же шедевр! Его надо показывать в галерее. Третьяковка! Это должно висеть там, где люди платят деньги, чтобы смотреть на искусство, а не там, где… — он запнулся, не найдя слов.

— Чтобы показывать в галерее, нужно имя, — сказал Дима голосом, каким он говорил с музыкантами, когда они не понимали, что записывают не шедевр, а сырой материал, который нужно ещё свести. — А чтобы тебя знали, нужно уже показываться. Ты в ловушке, Колян. Как же ты собрался выставляться без имени?

Колян ответил не сразу. Он стоял перед холстом, и его руки, испачканные краской, висели вдоль тела. Он выпрямился, и в его глазах появилось то, что Дима видел в них много раз. Это та самая уверенность, граничащая с самонадеянностью, которая стала его проклятием и спасением одновременно.

— Мои картины говорят сами за себя, — сказал Колян. — Я отправлю фото в десять галерей и они сами найдут меня. Потому что настоящий талант должен пробиваться сам.

Он подошёл к столу, заваленному тюбиками, палитрами, пустыми банками из-под растворителя, отодвинул гору мусора и достал старый ноутбук с треснувшим экраном, который склеил скотчем после того, как уронил его, когда писал одну из своих самых больших картин.

Колян открыл браузер и нашёл сайты галерей. «Галерея на Солянке». «Победа». «Триумф». «Эрарта». Он не разбирался кто там кураторы, какие направления поддерживают и принимают ли его форматы. Он просто открывал страницы, находил контакты и копировал электронные адреса.

«Здравствуйте, — напечатал он. — Меня зовут Коля. Я художник. Прилагаю фотографию своей последней работы, которая уверен, станет событием в мире современного искусства. Я готов предоставить работу для выставки. Жду ответа».

Он прикрепил фотографию, снятую на телефон с бликами от окна и нажал «отправить». Потом ещё раз. Ещё. И ещё. Он отправил двадцать писем во все галереи, адреса которых нашёл, даже не читая условий и не интересуясь, кто там куратор и что они вообще выставляют.

Колян закрыл ноутбук, откинулся на стуле и посмотрел на холст.

— Всё, — сказал он. — Теперь ждём.

Дима поднялся и похлопал его по плечу, но ничего не сказал. Лишь на пороге обернулся, глянув ещё раз на полотно, Колю и горы пустых пачек из-под гречки, которые громоздились в углу.

На следующее утро Коля проснулся раньше обычного. Спалось плохо. В голове вертелись мысли о письмах, галереях и всемирном признании. Он сел на раскладушку, которая стояла в углу мастерской, быстро натянул джинсы и открыл ноутбук. Почта загружалась медленно. Он ждал, глядя на экран, и его пальцы, ещё хранящие вчерашнюю краску, барабанили по столу дробь, которая становилась всё быстрее и быстрее.

Почта открылась. Два входящих письма. Коля замер. Два письма из двадцати. Он открыл первое. Спам. Какая-то рассылка про акционные предложения на краски, которую он когда-то активировал и забыл. Письмо второе пришло от галереи. «Уважаемый Коля!» — прочитал он, и сердце его забилось быстрее. — «Мы оцениваем качество ваших работ. Для рассмотрения необходимо внести организационный взнос тридцать тысяч рублей. После оплаты мы свяжемся с вами для обсуждения деталей».

Колян прочитал письмо дважды, а потом открыл банковское приложение на телефоне. Баланс четыреста семьдесят рублей. Он смотрел на экран и цифры плыли перед глазами. Они сливались, превращались в такие же яркие безумные пятна как на его картине. Колян поднял голову к облезлому потолку. Сквозь дыру в шифере пробивался солнечный луч и падал прямо на него.

Он закричал. Не проклятия, а просто издал звук, который вырвался у него из груди и наполнил мастерскую хоть чем-то, что держало его в этом пространстве, где он был гением, у которого было всего четыреста семьдесят рублей на счету.

— Я гений, — закричал он и голос его сорвался. — Они хотят с меня деньги! Позорище!

Колян смотрел на картину, которая стояла посреди комнаты. Огромная. Безумная. В её ярких пятнах ему вдруг почудилось что-то насмешливое. Шедевр. Но он не может заплатить за мастерскую. Этот шедевр не может накормить человека, который его создал. Нонсенс!

Он закрыл ноутбук и подошёл к полотну. Протянул руку и коснулся ещё влажного мазка, который оставил вчера. Краска прилипла к пальцу и он посмотрел на неё. Ему вдруг показалось, что это единственное, что у него осталось за душой.

Глава 2. План

Мастерская днём выглядела иначе, чем ночью. Ночью её спасал полумрак. Он скрадывал облезлые стены, прятал горы мусора в углах и превращал трещины в полу в загадочные карты неведомых земель. Днём же, когда свет проникал в помещение, вся нагота этой жизни выступала наружу, и не было места, куда можно было спрятаться от жестокой реальности.

Колян сидел на полу. Вокруг него стояли пустые банки из-под краски. Акрил. Масло. Всё смешалось в общую кучу. Казалось, что банки сами собой выстроились в круг, очерчивая территорию его поражения. На коленях у него лежала последняя пачка гречки. Он держал её в руках, но не смел открыть. Просто держал словно талисман, который уже не помогает, но выбросить жалко. Взгляд его устремлён туда, где у стены стоит его картина «Вопль гречки». Шедевр, который который не может накормить своего создателя.

Дверь скрипнула. В мастерскую вошёл Дима. В руках у него большая картонная коробка с логотипом пиццерии на боку. Запах горячего теста, сыра и томатного соуса заполнил мастерскую и напомнил о том, что есть ещё мир, где люди едят не только гречку, но и пиццу.

Дима поставил коробку на единственный чистый угол стола и открыл крышку. Огромная пицца с толстым слоем сыра, сочными помидорами и базиликом. Вот она жизнь, которой у Коли уже давно нет.

— Угощайся, — сказал Дима, присаживаясь на табурет рядом. — Жалко тебя. Тебе уже наверное гречка в рот не лезет.

Колян не пошевелился. Он сидел на полу, сжимая пачку гречки, и смотрел в одну точку. Бледное лицо. Воспалённые глаза. Но в них, сквозь усталость и голод, пробилось что-то, что заставило Диму отложить кусок пиццы, который он уже взял было.

— Коль, ты чего? — спросил он, и в голосе его появилась тревога. — Забросил писать? У тебя ж кисть обычно из рук не забрать. А сейчас сидишь, как истукан.

Коля медленно повернул голову и посмотрел на Диму так, что тот невольно отодвинулся на табурете.

— Я понял, — сказал Коля глухим голосом словно из бочки. В этой глухоте чувствовалась какая-то странная ясность. — Моя ловушка в том, что я жду, пока галереи меня заметят, а они не замечают, потому что я никто. У меня нет имени и денег, чтобы заплатить «организационный взнос». Для них я пустое место. Всего лишь цифра в статистике непрочитанных писем.

Дима молчал. Он знал это давно, но не говорил, потому что Колян не мог принять жестокую реальность.

— Если я стану известным, — продолжил Коля и его голос набрал силу, — Обо мне заговорят! Моё лицо увидят тысячи! Тогда они сами прибегут. Все без исключения. Только вот как стать известным без денег и галереи?

Он вскочил. Пачка гречки упала на пол и рассыпалась. Зёрна покатились по заляпанному краской бетону и забились в трещины. Коле было всё равно. Он стоял посреди мастерской и его дрожащие руки тянулись к потолку, как будто он хотел схватить невидимую нить, которая связывала его с тем, что он искал.

Дима смотрел на него со страхом в глазах. Он видел этот блеск в глазах художника и раньше. Происходило это перед ночными марафонами и тем, как Колян выбрасывал в окно недописанную картину. После этого он начинал новую, уверенный, что ну уж теперь то точно будет шедевр.

— Э-э-э… — сказал Дима, не зная, что сказать. — Нужно что-нибудь вирусное. Сейчас все так делают. Выставить картину на улице или устроить авторский перформанс. Нужно что-то такое, что заставит людей снимать твои картины на телефоны и делиться с друзьями.

Колян замер. Руки опустились. Он посмотрел на Диму и в его глазах, ещё минуту назад безумных, вдруг проявилась такая ясность, что Диме стало не по себе.

— Перформанс, — повторил Коля, осознавая смысл слова. — Конечно! Я буду рисовать прямо на улице. Я выйду туда, где тусуются люди. Они увидят, как рождается шедевр в прямом эфире. Я буду кричать, что я гений. Пусть снимают и выкладывают. Главное, чтобы меня заметили.

Дима встал. Он подошёл к Коле и положил ему руку на плечо.

— Коль, — сказал Дима, и голос его был тихим, но настойчивым. — Это же кринж. Ты понимаешь? Ты выйдешь на улицу с холстом два на три, встанешь посреди тротуара и начнёшь малевать свои пятна. Люди будут проходить мимо, смеяться, снимать и выкладывать в сеть. Это будет не «гениальный художник», а «очередной чудак». Тебя заберёт полиция и упакует в психушку.

Коля посмотрел на него и улыбнулся такой улыбкой, что Дима тут же убрал руку.

— Кринж — это хайп, — сказал Колян. — А хайп — это известность. Галереи. Признание. Бабло. Я сделаю это.

Он вырвался из рук Димы и побежал к стене, где стояли холсты. Схватил самый большой холст два на три метра и вытащил его на середину мастерской. После этого схватил старый складной мольберт и начал собирать краски. Тюбики летели в рюкзак, падали, катились по полу, но Колян подбирал их и рассовывал в карманы.

Дима стоял у двери и смотрел. Он не знал, что делать. Остановить его или помочь? В итоге, решил ему не мешать. Будь что будет!

***

Тверская улица в полдень. Люди бегут туда и обратно, и в этом движении невозможно различить лиц людей. Город живёт своей жизнью. Машины стоят в пробках и ряды с ними уходят далеко вдаль. Выхлопные газы смешиваются с запахом шаурмы и пота. Вот он городской воздух. Дышать нечем, но все дышат.

Коля появился у выхода из метро «Тверская» с огромным холстом под мышкой. Он выпирал вперёд и назад, задевая прохожих. Они оборачивались сначала злые, а потом удивлённые и даже смеющиеся. Мольберт он тащил за собой на верёвке. Ножки мольберта скрежетали по асфальту, оставляя царапины. Он выбрал место у самой стены здания, где тротуар пошире, а поток людей чуть меньше.

Поставил мольберт. На него холст. Открыл рюкзак, достал краски, кисти, растворитель. Всё это Колян разложил на асфальте, прямо под ногами прохожих, которые перешагивали через тюбики, не обращая никакого внимания. Потом он достал табличку, которую написал фломастером на куске картона. Надпись на табличке: «Гениальный художник пишет шедевр. Картину можно приобрести за 1 миллион рублей. Торг уместен».

Он повесил табличку на мольберт, отступил на шаг, и ещё раз посмотрел на холст. После чего взял самую большую кисть, макнул её в синюю краску и провёл первую линию. Синяя полоса легла на белый грунт. Коля отступил, посмотрел, макнул кисть в красную краску и провёл вторую линию. Потом жёлтую и чёрную. Линии рождались под его рукой, накрадываясь друг на друга, и в этом хаосе начинала проступать та самая боль, пропущенная через призму его подсознания, которую он так хотел показать миру.

Прохожие замедляли шаг. Кто-то смеялся, другие качали головой. Один человек достал телефон и начал снимать. Коля не обращал на них никакого внимания. Он писал. Быстро. Жадно. Словно от этого зависела его жизнь. Что, в общем-то, и было правдой.

— Братан, — сказал мужчина в деловом костюме, остановившись у мольберта. Он посмотрел на холст, на котором ещё нельзя было разобрать ничего, кроме пятен, а потом на Колю. — Иди домой, пока ментов не вызвали.

Коля не ответил. Он макнул кисть в жёлтое, провёл полосу, перекрывшую синее, и улыбнулся. Мужчина пожал плечами, достал телефон, набрал что-то, но звонить не стал. Он отвернулся и пошёл дальше по своим делам, растворяясь в толпе.

Прошло двадцать минут. Коля работал, не останавливаясь. Вокруг него собралось пятнадцать человек. Они смотрели, снимали на телефон и перешёптывались. Кто-то говорил, что это искусство, другие возражали, что это позорище. Кто-то просто ждал, чем кончится этот спектакль. Коля слышал их, но не слушал. Он весь в работе и внутри той боли, которую хочет выплеснуть наружу.

— Здесь нельзя торговать без разрешения, — послышался вежливый голос, в котором чувствовалась непреклонность, не терпящая возражений.

Коля поднял голову. Перед ним стоял молодой полицейский в форме с усталым лицом.

— Я не торгую, — сказал Коля. Кисть его замерла в воздухе. — Я творю!

Полицейский посмотрел на табличку, на которой было написано про миллион рублей, а потом снова на Колю.

— Табличка говорит об обратном, — сказал он. — Уберите мольберт. Здесь не место для творчества.

Коля опустил кисть. Он посмотрел на то, что успел сделать. Яркие безумные линии кричали. Но никто, кроме него, не слышал их крика.

— Я не уберу, — сказал он. — Имею право рисовать. Это моя свобода самовыражения. Искусство!

Полицейский вздохнул. Он был молод, но устал так, как будто проработал в полиции лет тридцать.

— Уважаемый, — сказал он, и в голосе его появилась та самая вежливая твёрдость, которая означает, что сейчас последует приказ. — Я прошу вас убрать мольберт. Если вы не уберёте, я буду вынужден составить протокол.