Глава 3. Успех

Арбат. Коля стоит с холстом на пешеходной улице, где толпа идёт сплошным потоком. Он пишет, размахивая кистью, как дирижёр, который потерял оркестр. К нему подходят двое в форме и вежливо объясняют, что здесь нельзя. Он не слушает и продолжает писать. Они берут его под локти и отводят в сторону. Холст падает на брусчатку, краска растекается по камням. Прохожие перешагивают через неё, как через лужу.

Патриаршие пруды. Коля стоит у воды и перед ним уже знакомые безумные линии. Он пишет не замечая, что вокруг него медленно собирается толпа. Кто-то смеётся и снимает на телефон, а другие кричат: «Давай, гений, покажи им всем!» Подходит полицейский и говорит: «Уходи, пока не оформили». Коля не уходит. Полицейский вызывает подмогу. Через полчаса Коля сидит в отделении и пишет объяснительную. В соцсетях уже выложено видео, на котором он кричит: «Искусство требует жертв!»

Парк Горького. Коля разворачивает холст прямо у центрального входа на газоне, где табличка запрещает ходить. Он начинает писать свою картину и его окружает охрана парка. Полиция. Зеваки. Кто-то кричит: «Это наш местный гений!», другие: «Заберите психа отсюда!» Коля их не слышит. Он смотрит на холст, и в его глазах та самая одержимость, которая возникает у него в мастерской, когда он создаёт шедевр вроде «Вопля гречки». Вокруг него шум, толпа и камеры. Здесь его искусство становится спектаклем. Или настоящим искусством, потому что его видят? Коля не знает. Он просто пишет.

Видео набирают просмотры. Тысячи. Десятки тысяч. Сотни тысяч. Комментарии сыплются словно из рога изобилия: «Чудак», «Снимите этого сумасшедшего», «Гений или идиот?», «Кринж века», «А может, он правда гений?» Коля становится мемом. Перепачканное краской лицо с горящими глазами, появляется в социальных сетях и лентах новостей. Его называют «тверской безумец», «арбатский экспрессионист» и «гений с мольбертом». Он становится известным. Но известность эта похожа на славу уличного музыканта, которого снимают на видео, лайкают, а потом забывают, как только появляется новый герой.

Коля смотрит на эти видео, комментарии и в его голове зреет новый план. Он не решался сделать раньше, но теперь готов переступить все границы. Открытие галереи «Триумф» на Большой Якиманке было событием, о котором говорили за неделю. В галерее выставлялся молодой, но уже раскрученный художник, чьи работы продавались на аукционах за суммы, которые Коля не мог себе даже представить. Кураторы. Критики. Коллекционеры. Владельцы других галерей. Они стоят с бокалами дорогого шампанского и говорят о трендах. Особая атмосфера, где искусство превращается в товар, но все делают вид, что это не так.

Коля вошёл через главный вход. На нём та же футболка, перепачканная краской и джинсы, которые он не стирал уже месяц. В руках он несёт рулон чистый холста два на три метра. За спиной висит рюкзак, полный тюбиков и кистей. Охранник у входа хочет его остановить, но Коля влился в толпу и охранник потерял его из виду. Коля двигается между гостями и они расступаются перед ним будто перед прокажённым. Кто-то делает это с отвращением, другие с любопытством. Один из них узнал его: «Это тот самый чудик с Тверской», — прошептал он и шёпот пошёл по залу, обгоняя Колю.

Он вышел в центр выставочного зала, где под софитами висели картины. Коля развернул свой огромный холст, который лёг прямо на паркет, закрыв собой квадрат светлого дерева, на котором минуту назад стояли гости с бокалами. Без тени сомнений Колян открыл рюкзак, достал краски и начал писать. Линии ложились на белый грунт быстро как в тот день на Тверской. Перед ним стояли те, кто решает судьбу искусства. И он писал для них.

— Искусство должно быть свободным! — закричал он.

Голос прозвучал его в тишине настолько громко, что кто-то из гостей выронил бокал. Толпа замерла. Кто-то смеялся, другие побежали звать охрану. Кураторы начали переглядываться. Критик наморщил нос. Коллекционеры смотрели на линии, расползающиеся по холсту, и уже прикидывали, сколько это может стоить, если подать это как новый тренд.

Охрана подоспела быстро. Двое крепких парней в чёрном взяли Колю под руки и оторвали от холста. Он вырывался и кричал о том, что искусство не может быть загнано в угол. Оно должно быть везде и по всюду в свободных формах. Колю вывели из галереи, но журналисты успели снять всё на видео. Перепачканное лицо Толяна разлетелось по всему интернету.

На следующий день заголовки пестрели: «Художник устроил провокацию в галерее», «Гений или сумасшедший?», «Очередной клиент психиатрической клиники?» Видео разлетелось по соцсетям быстрее с ещё большим охватом, чем его уличные выступления. На этот раз он вторгся туда, куда вход закрыт для таких, как он и он разрушил эту стену своим творческим порывом.

Колян сидел в мастерской и смотрел на экран ноутбука, где цифры просмотров росли с каждой минутой. Он не знал, радоваться ему или плакать. Он хотел признания и получил его. Только вот признание это больше похоже на признание клоуна, а не художника. Через три дня ему пришло письмо:

«Уважаемый Коля! Меня зовут Андрей Вольский. Я куратор. Ваша наглость впечатляет. Приходите на интервью».

Коля перечитал письмо пять раз и сразу же позвонил Диме. Тот не брал трубку. Он быстро собрался, надел единственную чистую футболку и поехал на встречу. Куратором оказался молодой человек сорока лет отроду в очках без оправы с аккуратно подстриженной бородкой. Он сидел в маленьком кабинете на Чистых прудах и пил эспрессо. Как только Колян вошёл, куратор посмотрел на него как смотрят на интересный экспонат, который ещё не решили, стоит покупать или нет и сказал:

— Ваша выходка в галерее эффектная! Вы понимаете, что это не искусство в привычном смысле? Перформанс. Акция. Провокация. И она удалась на славу. О вас говорят все кому не лень. Ненавидят. Любят. Главное, что не игнорируют!

Коля сидел на стуле, сжимая в руках рюкзак.

— Я художник, — сказал он. — И пишу не перформансы или провокации, а картины.

Куратор вежливо улыбнулся. Чувствовалась та особая снисходительность, которую Коля уже научился распознавать.

— Я знаю. Видел ваши работы, что вы присылали в галереи. И знаете что? Они неплохи. В них есть энергия и то настоящие безумие, что можно назвать авторским голосом. Их никто не хотел смотреть, потому что у вас не было имени. Теперь оно у вас есть и я хочу предложить вам небольшую выставку. Вы согласны? Коля согласился.

Выставка проходила в подвале на Курской, где когда-то был склад. Пространство с облезлыми стенами и бетонным полом, который напоминал его свою мастерскую. Коля выставил десять своих работ. Это всё, что у него было, включая «Вопль гречки». На открытие пришло двадцать человек. Друзья. Знакомые. Пара журналистов, которые сняли сюжет для канала о творческих талантах города. Ни одной картины не продали.

Куратор сдержал слово и написал статью в журнал, где назвал Колю «восходящей звездой уличного экспрессионизма» и «голосом поколения, которое потеряло веру в галереи». Статья сработала. Уже через месяц Коле позвонил владелец одной частной галереи в центре.

— Я видел ваши работы. Хочу организовать персональную выставку. Оплачу всё, но нужно двадцать новых работ за два месяца. Понимаете, нам нужны картины под тренды. Я пришлю Вам эскизы и примеры современных веяний в искусстве. Вы ведь справитесь?

Колян стоял посреди мастерской и сжимал телефон. Его рука дрожала. Он посмотрел на стены и пустые банки из-под краски. Куратор дал ему аванс двести тысяч рублей. Деньги лежали в кармане и он чувствовал их.

— Справлюсь, — сказал он уверенным голосом.

***

Мастерская. Впервые в жизни у Коляна появились деньги и признание. Галерея. Коллекционеры. То самое, о чём он так долго мечтал, когда писал свои картины ночами. Всё сбылось. Стал ли он счастлив? Нет! Что-то мешало ему, но он пока не мог понять, что именно. Быстро появилась тоска, которая пришла на смену голоду. Пустота открыла места, которые раньше занимала боль. Там, где раньше бился неиссякаемый источник энергии, стало вдруг тихо и... страшно.

Колян встал рано утром и пошёл купил самые дорогие краски, какие только нашёл в магазине. Разложил их на столе и рядом поставил новые холсты. Мастерская преобразилась. Он убрал мусор и вымыл пол. Светло. Чисто. Пахнет свежей краской. Он сел перед холстом, взял в руки кисть и провёл первую линию. Не то. Отступил на шаг и посмотрел ещё раз. Правильная ровная линия, но не его стиль! Он не чувствует вызова. Линия просто лежит на холсте мёртвая. Колян сменил кисть и макнул в синюю краску. Провёл широкую полосу. Вообще, не то! Опять всё как-то слишком правильно.

Колян сменил музыку в надежде, что это поможет. Включил ту самую музыку, что слушал, когда писал картины раньше по ночам. Громкую. Рваную. Она разрушала тишину и заставляла его кисть двигаться быстрее. Музыка гремела. Стены дрожали. Колян стоял перед холстом и не мог сделать ни одного движения. Тупик.

Он вспомнил, как работал раньше по ночам впроголодь на одной гречке с пустыми банками из-под краски, которые валялись на полу. Руки дрожали от голода и бессонницы. Глаза горели. Внутри билось что-то такое, что не давало спасть по ночам, пока он не выплеснет это на холст.

Тогда у него не было ни денег ни признания. Лишь этот внутренний огонь, который жёг его день и ночь. И он писал, потому что не мог не писать. А теперь у него были деньги и признание. На нём висел заказ на двадцать картин, но он не мог написать даже одной. Парадокс! Колян так и сидел перед чистым холстом до вечера, а потом резко встал, взял в руки телефон и набрал номер Димы.

— Димон, — сказал он голосом человека, который потерял что-то важное в жизни. — Я не могу. У меня теперь есть деньги и признание, а я не могу написать ни одной линии. Всё не то. Что со мной?

Димон долго молчал, а потом сказал то, что Коля не хотел слышать, но о чём уже сам догадывался:

— Может, ты можешь творить только когда нищий? Боль и отчаяние твоё настоящее искусство, а когда появились деньги и признание, то твой гений умер. Гению теперь больше нечего доказывать...

Колян опустил телефон. Слова Димы оказались ушатом холодной воды. Он посмотрел на чистый холст, а потом на свои руки. Всё верно. Он не чувствовал той одержимости, которая вела его раньше. Коля вспомнил, как писал «Вопль гречки». Тогда он был голоден и у него не было денег даже на пачку гречки. Вот крик и стал его картиной.

Теперь же он сыт и у него есть деньги. Больше не о чем кричать. Вокруг лишь тишина, в которой нет места искусству. Он опустился на колени перед холстом и долго смотрел на него, пока за окном не стемнело. Мастерская погрузилась в темноту, которая когда-то была его союзницей, а теперь стала его тюрьмой.