Глава II. Имение графа Синельникова

Ранним утром, когда воздух в Мировске ещё сохранял ночную прохладу и на улицах, вымощенных ровным булыжником, лежала синеватая тень от фонарей, Илья прибыл в Земское управление на Староторговую улицу. Бывший купеческий клуб ещё только начинал оживать. В его окнах виделся свет электрических ламп, но некоторые жалюзи были закрыты, и только у парадного входа уже стоял служащий с тетрадью для записей прибытия чиновников.

Дежурный, не поднимая головы, отметил прибытие Ильи и молча протянул листок с надписью: "Поручение по ревизии. Поместье Синельникова". Следом, с той же безмятежной деловитостью, подошёл начальник его отделения, статный господин в сером сюртуке с золотыми пуговицами, губами обозначивший лёгкую улыбку.

– Проведёте ревизию, Илья Павлович. Поместье большое, порядок там, насколько нам известно, примерный. Никаких осложнений быть не должно. Но тем не менее прошу отнестись со вниманием. Составите полный акт, как и полагается.

Он говорил негромко, ровно, где-то даже дружелюбно, хотя в интонации чувствовалась осторожность – не тревога, нет, но нечто вроде внутреннего совета не задавать лишних вопросов. Илья кивнул, принял документы и начал сборы.

У себя в архивном углу он пересмотрел папку с формулярами, вложил предписания, маршрутные листы, копии предыдущих отчётов, список крепостных по имению, составленный год назад, бланки для записей и изношенный, но аккуратно подшитый чиновничий справочник, где были изложены "Правила ревизионного порядка" на все случаи. Все бумаги он уложил в тёмно-зелёную кожаную папку с застёжкой, поверх которой набросил серый суконный плащ.

Извозчика он нанял у городской заставы. Повозка была открытая, с кожаным тентом, сиденья натёрты воском. Внутри неё пахло берёзовым дёгтем и немного пылью от прошлых дорог. Кони были степенные, с плотно пригнанной сбруей и лениво взбрыкивали перед выездом. Извозчик оказался сухопарым мужчиной, лет сорока, с тёмным лицом и выражением невозмутимой, почти философской покорности. Поприветствовав Илью кивком, он уселся на вое место впереди, тронул поводья, и они выехали за пределы города.

Мостовая сменилась грунтовой дорогой, слева тянулись заборы окраинных дач, изредка попадались вывески: "Пекарня ведомственная. Только для чиновничьего звания", "Масло – по допуску. Справки при стороже". Правее мелькнули строения низкой постройки, крытые черепицей: это была крестьянская слобода, прилегающая к городу, где рабочие семьи, занятые при казённых складах, имели временные права на пребывание. На доске объявлений, прибитой к избе старосты, Илья разглядел фрагменты указов – всё те же: "О тишине по вечерам", "О правилах посещения города", "О дозволенном времени возлияний".

По мере того как город остался позади, пейзаж становился шире и чище. Поля тянулись до горизонта ровными полосами: яровые, озимые, клевер. Между полями тянулись канавы с дощатыми мостками, вдали тускло отражали свет стеклянные крыши парников. Несколько раз на пути встречались заставы: деревянные арки с табличками "Переход по списку. У крестьян – справки при себе". Каждая из таких остановок сопровождалась короткой проверкой бумаг и кивком стражника.

– Тут у нас так заведено, – проговорил извозчик, не поворачивая головы. – Всё как по ниточке. У графа, слыхал, даже на мельницу по записи ходят.

– А сами-то бывали? – спросил Илья, не особенно заинтересованно, скорее из вежливости.

– Мне туда ни к чему, – пожал плечами возница. – А вот знакомый моего брат в писарях был. Говорит – чисто, по-чинному, но дышать тяжело. Всё под надзором, и деревья, как по шнуру посажены.

Илья кивнул, хотя и не вполне понял, что именно тот имел в виду. Пейзаж за окном становился всё более строгим: деревянные изгороди сменялись решётчатыми, мельницы стояли на строго выровненных участках, как будто расставленные по четкому плану. Время от времени навстречу попадались повозки: одни – с крестьянами, держащих корзины в руках, другие – с чинами в пальто и цилиндрах. На одежде у каждого было что-то вроде значка – маленький нагрудный знак, цвет которого определял сословную принадлежность. И никто, казалось, не задавал вопроса, зачем это нужно. Все уже давно привыкли.

К середине дня дорога повернула к речке, за которой, по словам извозчика, начинались земли графа Синельникова. Илья почувствовал лёгкое напряжение. Не тревогу, не страх, но то особенное внутреннее ощущение, когда человек въезжает в чужое пространство, где действуют свои, негласные правила, а ты – лишь гость с временным мандатом.

Подъезжая к имению графа Синельникова, Илья в который раз поправил воротничок, хотя в повозке было довольно прохладно и никого, кроме кучера, не было, кто мог бы заметить складку на рубашке. Впрочем, складки имели обыкновение выпрямляться сами собой, когда дорога становилась ровнее, а взгляд – настороженней. Колёса перестали подпрыгивать, а перекатывались мягко, словно катились по ковру. Широкая, укатанная дорога, выложенная по краям мелким гравием, постепенно обрамлялась тополиными аллеями. По обе стороны стояли аккуратные дощатые указатели, на манер военных столбов: "Стан крестьянский", "Граница вольного входа", "Чтение разрешено до 19 часов". Всё казалось устроенным, словно большой учебный лагерь с заранее отмеренной мерой дозволенного.

У ворот, где стоял чугунный столб с гербом имения – сокол, держащий в когтях цепь, – Илью встретил молодой человек в форме: серый мундир, блестящие пуговицы, шапка с лентой. Он не представиля, но вежливо наклонил голову, принял предписание и, бегло осмотрев печать Земского управления, жестом пригласил следовать за ним. Повозка не понадобилась – "отсюда всё рядом".

Графский дом, открывшийся за аккуратным поворотом аллеи, оказался не столько дворцом, сколько большой, основательно построенной усадьбой в два этажа, с прямоугольными окнами, каменными лестницами и аккуратным садом перед входом. На фасаде не было ни колоннад, ни лепнины – лишь полированная табличка над дверью: "Управа Поместного Порядка. Постоянное представительство графа Синельникова". Электрические фонари, ещё не включённые, были подвешены под козырьками. Внутри стоял запах свежего лака и чего-то травяного – то ли лаванды, то ли сушёного донника. В холле вошедшего встречал рояль, прикрытый бархатной накидкой. Чуть сбоку – высокий барометр в деревянной оправе и термометр с подписями: "Зима допустимая", "Мороз превышающий", "Погода прогулочная".

– Барин у нас человек просвещённый, – негромко пояснил сопровождающий, когда Илья отметил барометр взглядом. – Строгий, но не суровый. Сам когда-то учился в Академии социальных регламентов. Любит, чтоб всё было по правилам, но чтоб и без ненужной тяжести. У него всё заведено… – он подыскивал слово, – …как на механизме – чётко, без перебоев.

В комнате, отведённой для ревизора, стоял письменный стол, на котором разместилась стопка белёсых формуляров и графский герб на стене. Приказчик, пожилой господин с аккуратной бородкой, принес папки с реестрами. Илья взялся за работу. Он сверял отчёты, ставил галочки, записывал количество крестьян по возрасту, годности к работам, участвующих в досуге. Документы были в полном порядке – подписи аккуратны, строки выровнены, нигде ни единого зачёркнутого слова. Все положения соответствовали тем, что спускались из губернии. Каждая бумажка выглядела образцово.

– Мы ведём учёт по утверждённым таблицам, – отметил приказчик с лёгким оттенком гордости. – Ежемесячный отчёт подаём в окружной орган. Имеем удостоверение образцового поместья.

Илья выслушал, кивнул, поблагодарил. Формально придраться было не к чему.

После обеда, состоящего из простого супа, тушёной капусты и киселя, предложенного ему в служебной трапезной со столом, покрытым белой клеёнкой, – его повели в крестьянскую часть.

Здесь всё было так же ухоженно. Деревянные домики стояли ровными рядами, как будто кто-то специально выверял угол между крышами. Дворы чисты, фасады побелены. На каждом доме – номер, табличка с надписью: "Жилище утверждённого семейства". Сами избы внутри были аккуратны, но тесны. Всё было на виду: постель, стол, икона, одежда на гвоздях. Уединения не было вовсе. Даже умывальники стояли в углу под общим навесом. В соседней избе женщина, скорее всего мать семейства, читала вслух "Порядок поведения в частном быту", а двое детей, сидящие на лавке, слушали, кивая головами. У двери – мужчина в жилетке с нашивкой "Надзор чтения".

За избами начинались дома старост. Те были чуть выше, с крыльцом и стеклянными окнами. Рядом расположились лавки. На прилавках – хлеб, солонина, лоскуты ткани, свечи, керосин. Цены были написаны чётко, рядом стояла надпись: "Одобрено для приобретения лицом сословия крестьянского. Превышение норматива покупки – с разрешения".

– Лавки у нас действуют по реестру. Цены утверждены помещичьим советом. Есть и праздничный ассортимент, – пояснил сопровождающий.

Вечером, уже на закате, Илью пригласили на ужин в "столовую избу" – длинное одноэтажное здание с окнами по обеим сторонам. Внутри – длинные деревянные столы, вдоль которых сидели крестьяне, мужчины с одной стороны, женщины – с другой. Всё было чинно, размеренно. Перед каждым – миска с похлёбкой, ломоть хлеба, кружка с квасом. Разговоров почти не было, слышен был лишь стук ложек и негромкие указания надсмотрщика. В углу висела доска "похвальных заслуг" – фамилии, под которыми стояли надписи: "Отмечен за точное исполнение порядка", "Выражена благодарность барина".

Илья сел в стороне, у небольшого столика, и наблюдал за происходящим. Здесь не было криков, не было ссор. Всё выглядело очень мирно – как-то даже по-детски послушно. Но это послушание, как он заметил, исходило не из страха, а как будто из привычки, вросшей в самую ткань жизни, в манеру говорить, садиться, есть, молчать.

Он не чувствовал ужаса. Лишь какое-то беспокойство – словно колёсики в его часах тикали чуть громче обычного.

На следующее утро, оставив бумаги и формуляры в своей комнате, Илья вышел один, без сопровождения. Официальная часть ревизии была накануне признана "в целом удовлетворительной", и теперь он чувствовал, что может позволить себе немного осмотреть жизнь поместья без бумажной оправы.

Погода выдалась пасмурной, но почти безветренной. Воздух был сыроват и разносил запахи костра и влажной земли. Откуда-то доносился глухой стук топора. Избы стояли ровными рядами, как на чертеже, между ними – аккуратные тропинки, выложенные щебнем. У ручья, протекавшего вдоль северной стороны села, несколько женщин стирали бельё, заматывая платки плотнее, когда Илья проходил мимо. Они не кланялись, но смотрели с почтительной настороженностью. Рядом, на бревенчатой скамье, надзиратель – мужчина в полувоенной куртке – распекал детей, читавших по слогам какую-то толстую книгу. Те читали громко, неуверенно: "Бо-гу слу-ши… по-дви-гай ся в по-сле-дне…".

На небольшой поляне, где аккуратно сложены поленья, трое мужчин рубили дрова – слаженно, будто по заранее составленному расписанию. Один колол, второй укладывал, третий – пересчитывал, сверяясь с табличкой, прибитой к столбу. На табличке: "Участок №2. Норма: 60 поленьев до обеда. Перерасход не поощряется".