Илья смотрел на сцену, чуть склонив голову. Он не мог бы назвать, что именно его тревожит. Всё было как всегда – ровно, спокойно, правильно. И всё же внутри него слабо отзывался какой-то звук, похожий на фальшивую ноту – не в песне, а в устройстве самого вечера.

После выступления хор поклонился, публика поднялась, чинно аплодируя. В зале зазвучали вежливые реплики:

– Превосходно исполнено, не правда ли, господин межевой советник?

– Без сомнения. Особое мастерство было заметно в третьем номере…

Присутствующие лица были довольны, но никто не вспоминал того небольшого сбоя – как будто его и не было вовсе. Он остался где-то под спудом момента, в его глубинном слое. А на поверхности царил полный порядок.

После окончания концерта, Илья не стал ждать экипажа. Он любил возвращаться домой пешком. Город в вечернее время будто становился совершенно иным: тише, растянутей во времени, с мягкими краями. Улицы, выложенные каменной плиткой, светились под фонарями ровным, немного желтоватым светом. Местами по плитам шуршал песок – его регулярно насыпали, чтобы не скользили каблуки. В воздухе висел запах прогретой пыли и угольного дыма: где-то в домах уже затапливали печи на ночь.

Мировск – город небольшой, но уважаемый. В губернских кругах говорили о нём как о "надёжном". Здесь не случалось волнений, не было громких дел, да и само население было словно нарочно подобрано без острых характеров. Город казался выстроенным не только из камня и дерева, но и из правил, давно принятых и бесконечно повторяемых. Каждый знал, где его место, когда переходить улицу, как обращаться к старшим по званию и кому не стоит задавать лишние вопросы.

Проходя мимо булочной, Илья отметил табличку на двери: "Отпуск продукции крестьянам – только по удостоверению от надзирающего". Она висела здесь много лет, выцветшая и пожелтевшая, будто часть фасада. Внутри, за стеклом, светилась лампа – булочник улаживал какие-то дела с поставщиком муки, пожилым крепостным в шерстяной рубахе. Разговор был тих, без выражений. Илья прошёл мимо, не замедлив шага.

Он повернул на улицу Купеческую. Здесь лавки стояли плотно, с узкими вывесками поверху: "Мелочная и мануфактурная", "Портновские услуги господам чиновникам", "Чай и товары заморские". Под одной из них висела доска с напоминанием: "Служилым разрешено – с 8 до 20 часов. Прочим – по надзору." Илья видел эту доску тысячи раз. Она казалась не чем-то раздражающим, а скорее непременным элементом среды. Как рельсы на вокзале или регулировщик на перекрёстке. При таких видах даже не задумываешься, а просто принимаешь их как данность.

На углу, у дома мещанина Авраменко, стояли два подростка в простых, но чистых кафтанах. Они увидели проходящего мимо чиновника – Илья был в длинном сюртуке с застёгнутым воротником, – и чуть притихли. Один из них приподнял фуражку. Это не было страхом – скорее, автоматизмом. Ответный кивок со стороны Ильи – тоже часть этого механизма.

– Добрый вечер, ваше благородие, – сказал кто-то из прохожих. Чинопочитание в голосе было выражено вежливо, почти дружелюбно.

– И вам, – отозвался Илья, не останавливаясь.

Он прошёл мимо старой часовни – её стены были закопчены, но над входом всё ещё висел фонарь в чугунной раме. Оттуда доносился пение – кто-то служил вечерню. Илья задержался на секунду, но внутрь не вошёл. Он чувствовал, что его присутствие там сейчас будет неуместным, хотя не мог бы даже объяснить почему. Скорее всего, не потому, что не верит… просто не было необходимости.

Улица потихоньку редела. На противоположной стороне дороги молодой чиновник – судя по форменной фуражке, служащий уездного столоначальника – придерживал за локоть даму в тёмном пальто. Та что-то рассказывала, оживлённо, но негромко. Ни в поведении, ни в выражениях не было вольности – даже в проявлениях симпатии здесь умели соблюдать рамки.

Илья остановился у витрины лавки, где были выставлены календари, книги и дешёвые настенные карты. В одном из календарей на обложке была надпись: "Имперский порядок – залог спокойствия каждого". Рядом – портрет молодого помещика с подписью: "Господин Аркадий Кравцов, усердием ко двору награждён".

Он задумался, не замечая, как на стекле отразился его собственный силуэт: тень в чёрном сюртуке, лицо без выражения. Всё вокруг было привычным, аккуратным, предсказуемым. И в этом не было ничего откровенно пугающего.

Но как раз это и рождало странное ощущение. Словно весь город жил не днём или ночью, не событиями, а состоянием. Всё находилось в равновесии, и, как казалось, навсегда. Никто никуда не торопился, не строил планов на будущее, не говорил о грядущем. В трактире спорили не о завтрашнем, а о точности трактовки новых регламентов. В лавках обсуждали не цены, а точность мерки. Будущее присутствовало только в виде распорядков и предписаний.

Это было нечто похожее на тишину – не ту, что в лесу или на рассвете, а ту, что возникает в комнате после долгого разговора, когда не знаешь, кто должен заговорить первым.

Илья почувствовал лёгкое головокружение, едва уловимое, как если бы некий тихий, но устойчивый звон вдруг стал слишком близким. Не резкий, не оглушительный – просто немного навязчивый.

Он пошёл дальше – мимо аптеки, мимо двухэтажного дома с вывеской "Общественное Чтение", где по вечерам собирались учителя и мелкие писари. Илья знал, что дома его ждёт тишина, кипяток в самоваре, лампа с синеватым стеклом.

Но шёл медленно, будто не хотел ещё возвращаться, но не потому, что некуда идти, а потому что не знал, зачем спешить.

***

Дома было тихо. Плотные шторы слегка колыхались от сквозняка, и за ними угадывалось редкое, ровное свечение фонарей. Комната, как всегда, встречала Илью привычным полумраком и едва ощутимым, от того, что он стал давно привычным, запахом смешавшим дух старой бумаги, высохших чернил и квашеной капусты с кухни этажом ниже.

Он снял сюртук, аккуратно повесил его на спинку стула, сел у стола. Лампа под стеклянным абажуром – сине-зелёным, в виде колокола – осветила стол пятном тёплого света. Тень от книги на краю падала чётко, резко, как нож. На столе лежали бумаги, подшивки, записки, кое-где – закладки из вырезок. Всё это казалось бесконечным – день за днём он сортировал и систематизировал, но бумаг не становилось меньше. Он пропитался этим ощущением, как будто сам труд – лишь способ сохранить покой, не нарушить очерченный кем-то круг.

Сбоку на полке рядком стояли старые дела, архивные экземпляры, которым никто не придавал значения. Там хранились и личные бумаги – всё, что он насобирал годами. Не по обязанности, а по тихому, не вполне понятному порыву. Некоторые страницы были исписаны неровным, нервным почерком. Письма, мемуары, заметки – всё, что осталось от людей, чьи имена давно забыты. Они жили когда-то, в этой же стране, в том же городе. И, как видно из их слов, мечтали о переменах.

Он вынул одну из таких тетрадей. Бумага жёлтая, ломкая, чернила местами расплылись. Человек, писавший её – чиновник невысокого ранга – выражал мысли, которые сейчас, вероятно, не были бы одобрены. В них не было бунта, но было ожидание того, что что-то придёт и хоть что-то изменится. Возможно, не при его жизни, но когда-то однажды. В этих строках слышалось дыхание будущего – слабое, неуверенное, но вполне живое.

Илья откинулся на спинку стула. За окнами расплылась ночная тишина – такая, когда слышен каждый звук в доме. Где-то внизу зашуршала метла дворника. Водопровод застонал в стене, будто старик, переворачивающийся на другой бок. Лампа продолжала светить, равномерно, как шаги сторожа.

Он посмотрел на неё. Электрический абажур был сделан в Петербурге – фабрика "Светочъ", как было выписано синими буквами на основании. Абажур казался почти живым: стекло дрожало от едва заметного сквозняка, и свет от этого словно дышал. Это был свет технического века – организованного, надёжного, предсказуемого. Но сейчас, в этой комнате, он напоминал свечу. Не по тусклости, а по создаваемому им настроению. Как будто и он, этот самый свет, сомневался в собственном предназначении.

Не понимал Илья, что именно тревожит его. Всё было по-прежнему. Завтра он снова пойдёт в канцелярию, снова будет вести записи, снова поприветствует старшего помощника, и кто-нибудь в коридоре шепнёт, что уездный начальник распорядился пересмотреть форму отчётов. Возможно, всё это и есть жизнь. Размеренная, устойчивая, защищённая от волнений. Он не хотел переворотов, не стремился к иным порядкам. Он даже не знал, что именно ему нужно.

Но было ощущение пустоты – не как дыра, а как гладь. Нечего было ждать. Всё, что случится, уже случилось. В этом городе, в этом порядке – жизнь не шла вперёд, она просто продолжалась. Он чувствовал это не впервые, но теперь оно звучало громче, будто кто-то медленно, настойчиво вращал ручку регулятора громкости внутри него самого.

Он не знал, можно ли это выразить словами. Вряд ли. На улицах всё выглядело спокойно. Люди жили, смеялись, женились, хоронили, спорили – но все же не о завтрашнем, а о чётком следовании сегодняшнему. Законы, формы, документы, нормы поведения. Система, которая больше не требует смысла, но только подчинения.

Он снова открыл тетрадь. Последняя запись, сделанная словно неуверенной рукой, с пропущенными буквами, гласила: "…быть может, история – это не движение, а кольцо. Или петля. Или просто тень на стене…"

Илья закрыл тетрадь, встал, потянулся. В груди было чувство, будто внутри нарастает нечто, не имеющее формы – ни тревога, ни надежда, ни страх. Просто неясное, но настойчивое движение. Он не стал давать ему названия.

Открыл окно. Холодный воздух коснулся лица. Улица спала. Только фонарь на углу продолжал светить – ровно, как лампа над его столом.

Илья вернулся, выключил свет, лёг. И ещё долго не мог заснуть.