Глава 5.

11 мая 2018

Гуанахуато, Ла Альенда

Габриэла

Часы показывают почти десять, но сегодня я позволяю себе нежиться в кровати немного дольше. Тем более, кажется, моя уютная спальня создана для таких неспешных дней, которые так редко бывают. Моя квартира – это маленький уголок, где сошлись характер хозяйки, у которой я ее снимаю, и мой собственный. С виду все в порядке: свежая побелка на стенах, ровный пол, исправные окна и никаких протечек. Ремонт – скромный, но аккуратный, с заботой о деталях.

Но при этом здесь все чуть не так, как у всех.

Спальня будто собиралась по настроению: на одной стене висит коллекция разноцветных масок, которые я постоянно рассматриваю, книжная полка, превращенная в мини-сад с суккулентами между книгами. Все эти вещи – еще одна чужая история, в которую мне позволено сунуть нос. Окно арочное, с кривоватой рамой, но плотно закрывается и ловит утреннее солнце, как художник – свет на холсте. Как сейчас. Солнечные лучи проникают через плохо занавешенное окно. Часть меня хочет пустить весь этот свет в квартиру, залить им все вокруг, но я продолжаю лениво потягиваться в кровати с резным изголовьем, позволяя себе немного прокрастинации после успешного вечера.

Возможно, даже больше, чем просто успешного.

Кальясо…

Но все-таки сажусь в позу лотоса, еще раз потягиваюсь и начинаю делать медленные, размеренные наклоны.

Я точно не встречала его раньше – такую сильную, насыщенную энергию я бы обязательно запомнила. Но почему-то фамилия прозвучала странно знакомо, будто отголосок из прошлого.

На мгновение замираю в наклоне вправо, но в памяти – пустота.

Интересно, чем он занимается? Если он в кругу Рауля, возможно, я где-то слышала о нем, читала, видела в списке гостей…

«Если он еще входит в этот круг…» – в голове мелькает лукавая мысль.

И тут же все возвращается.

Ясно. Ярко. Без предупреждения…

…Гул аплодисментов еще не утих за стенами, а я уже сижу перед зеркалом, снимая макияж, с трудом сдерживая дрожь в пальцах. Это не усталость, а адреналин, от того, как публика взяла каждое мое движение, как будто впитывала его кожей. Я знаю – вечер удался. И даже чувствую больше легкости, будто все неприятные мысли последних пары дней сгорели в танце.

Но стоит двери тихо приоткрыться – и все вдруг меняется.

Я чувствую его до того, как слышу шаги.

Пространство сжимается, становится плотным, как теплый бархат. Воздух перестает быть просто воздухом – он наэлектризовывается, темнеет.

Он входит тихо, почти бесшумно, но его присутствие разливается по гримерке мгновенно. Не агрессивно, не давя, а занимая. Как будто комната, до этого принадлежавшая мне, вдруг становится его территорией.

И это будто бы почувствовала не только я. Даже девочки из подтанцовки, обычно шумные и неуемные, вдруг замерли, переглянулись и, словно получив безмолвный приказ, быстро, почти на цыпочках, покинули гримерку. Ни смеха, ни шепота. Только легкий шорох тканей и тихо закрывшаяся дверь.

Я поднимаю глаза к зеркалу.

И вижу его взгляд.

Незнакомец стоит у двери, чуть в тени. Ничего особенного в позе, ничего кричащего в одежде. Но он горит. Не движением, не словами – тишиной.

А его глаза…

Они смотрят только на меня. И я чувствую это даже из полутемного коридора.

Смотрят не на артистку, не на ту, что только что танцевала перед сотней людей.

На меня.

На женщину. На живую. На настоящую.

Жадно. Хищно. Почти интимно.

Так, что по коже пробегают мурашки, а дыхание сбивается.

И только спустя несколько долгих секунд я замечаю – рядом с ним стоит еще один мужчина и Рауль, который их сюда и привел.

Но мой взгляд уже не оторвать.

Агилар Кальясо.

И тут, словно еще один неожиданный отголосок прошлого: он целует мне руку при знакомстве. Почти невинно и при этом горячо. Его губы касаются моей кожи, дыхание опаляет ее, и это прикосновение будто прожигает насквозь. Всего лишь мгновение, но оно тянется будто целую вечность, заставляя сердце сбиться с ритма.

Когда Агилар поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом, в них плещется что-то необузданное, первобытное. Это не просто дань вежливости – это заявка на большее. Но я решаю, что этого зверя нужно немного укротить, и мягко, но уверенно высвобождаю свою руку из его пальцев.

Воздух между нами словно уплотняется, искрит. Кажется, еще одно такое прикосновение – и я просто сгорю дотла. Но вместо этого Агилар делает шаг назад, сохраняя идеальное равновесие между соблазнением и уважением.

Свет гримерки мягко ложится на его лицо, и я не удерживаюсь – невольно рассматриваю его внимательнее.

Кудрявые темно-каштановые волосы, коротко подстриженные по бокам, глаза – не просто зеленые, а живые, как лес после дождя, на грани между восхищением и дерзостью.

Темно-лазурный костюм, почти как море перед бурей, будто передает это настроение: сейчас все спокойно, но я обрушу ураган. Под пиджаком – светлый джемпер, подчеркивающий стройную, но сильную фигуру. Ни излишней вычурности, ни скуки. Все – в меру. Все – с умом.

На фоне помпезного ослепляющего костюма Амадо и до боли скучного и сдержанного на Рауле, он выделяется даже этим.

Амадо действительно интересуется постановкой – с жадным, почти мальчишеским упоением. Чем-то его одержимость знать все мелочи напоминает мне Хавьера, и я не могу сдержать улыбку. Но каждый раз, когда он говорит, ловлю, как взгляд его брата – Агилара – прикован ко мне.

Не вскользь. Не мимоходом.

С напряженным вниманием, с жаждой.

И я не могу игнорировать этот взгляд на моем лице.

А если честно, то и не хочу…

От воспоминаний снова бросает в жар – но я не сопротивляюсь. Напротив, позволяю себе почувствовать это до конца.

Смотрю на овощи, шипящие на сковороде, и вливаю в них яичную смесь. По краям уже начинает подрумяниваться – сегодня, похоже, у меня есть все шансы отведать слегка подгоревшую фриттату.

Аромат мускатного ореха, свежих помидоров и оливкового масла наполняет кухню, делая утро еще более теплым и живым. Прихватив лопатку, опускаюсь на стул и на мгновение закрываю глаза – хочу впитать все это: утренний свет, запах еды, вчерашний вечер… и тот самый момент, когда Агилар попытался увести Рауля с собой.

Кажется, в его глазах даже мелькнуло что-то вроде молний, когда он понял, что у него ничего не вышло.

Рушить дружбу, если она действительно есть, становиться фам фаталь – особого желания нет. Хотя… в этой игре, в этом напряжении – есть что-то пикантное. Что-то, от чего щемит под сердцем, просыпается азарт и легкое желание испытать Агилара.

Его сообщение приходит через пару минут после ухода Рауля. Несколько секунд я смотрю на текст, каждой клеточкой чувствуя подтекст, и решаю играть честно, успокаивая мужской пыл, которым все еще был заряжен воздух в гримерке.

И от этого на миг снова перехватывает дыхание.

Но запах гари вдруг привлекает внимание. Подбегаю к плите и отмечаю, что еще могу спасти фриттату. Главное окончательно не спалить ее в духовке.

***

Звонок раздается, когда я уже завтракаю. С интересом сразу смотрю на экран. Мама. И тут же усмехаюсь своему поведению и разочарованию.

Ладно, себе можно признаться: сеньор Кальясо зацепил. Но ему, смотрящему так, словно я уже ему принадлежу, для такого признания от меня вслух придется немного помучиться.

– Привет, мам, – отвечаю, отпивая кофе. – Как наши планы?

– Привет, все в силе. Во сколько за тобой отправить машину?

Не хочу начинать спор, даже безобидный, но перспектива провести несколько часов в машине с одним из «цепных псов» отца меня совершенно не вдохновляет.

– Я доберусь сама. Сейчас позавтракаю и начну собираться.

Мама тяжело вздыхает.

– Сегодня, боюсь, у нас нет выбора, Ариэла, – устало произносит мать. – Пожалуйста, я не хочу спорить с тобой. Просто уступи. К тебе приедет мой водитель. А мне еще нужны силы – Хави сегодня нервничает. Лола приедет стричь его. Копна волос уже больше головы. С этим надо что-то делать.

Я внутренне напрягаюсь. Что еще за повышенная осторожность? Но голос у мамы такой изможденный, что даже не хочется думать, какой у нее был разговор с отцом до этого. Он и без физического присутствия душит все живое.

– Хорошо, – соглашаюсь после паузы. – Но только сегодня.

– Спасибо, моя душа, – шепчет она. – До встречи.

– До встречи… – повторяю я и завершаю вызов.

Как же надоело, что у этого человека все еще получается держать меня за горло. И еще обиднее становится от осознания, что этот разговор убил всю магию приятного вечера и утра.

***

11 мая 2018

Марина-Вальярта, Частный медицинский центр

Когда после обеда я приезжаю в центр, мне сообщают, что мама с Хавьером на стрижке. Жду их в холле – заходить в комнату Хави без него не решаюсь. Даже малейшее изменение в его отсутствие, сдвинутый стул или переложенная подушка, могут вызвать у него сильный стресс.

Сижу, вяло пролистывая ленту в телефоне, время от времени бросая взгляд на водителя-охранника, который стоит в стороне, соблюдая дистанцию. Даже не пытается выглядеть более презентабельно: темная рубашка поверх майки, штаны цвета хаки. Хотя внешнему виду таких головорезов и костюм не поможет. У них все в повадках, во взгляде, в поведении. Знаю, сколько усилий стоило маме добиться от него не просто исполнительности, а уважения границ, которые по приказу отца нарушали.

Вскоре вижу их: мама идет по коридору, держа Хавьера за руку. Он смотрит строго под ноги, а в другой руке сжимает пакет с кудрями. Волосы теперь аккуратно подстрижены, но радости в его лице – ни капли.

– Привет, – говорю я, подходя, и целую маму в щеку, обнимаю ее, затем осторожно касаюсь плеча Хавьера.

– Теперь надо выкинуть волосы и съесть мороженое, – объявляет он, демонстрируя мне пакет, как важную часть ритуала. И соблюдение последовательности для него важнее приветствия.

– Конечно, – отвечаю я, уступая место медсестре, которая уже подошла и, как всегда, сопровождает его для этой особой миссии.

Как только они исчезают в коридоре, поворачиваюсь к маме и внимательно смотрю на нее.

Тогда и понимаю: она не просто устала.

Она напряжена. В глазах – тревога, которую она старательно прячет.

– Не хочу быть грубой, – говорю тихо, – но за мороженым мы это точно не обсудим. Что происходит?

– Твой отец в последнее время… сам не свой, – сразу отвечает мать, беря меня под руку. Мы медленно движемся по коридору.

– Это я уже заметила. Но что конкретно? – интересуюсь, пытаясь понять, как сильно его дерьмо в очередной раз навоняет в моей жизни.

– Ходит на взводе, жалуется на какую-то ситуацию с какими-то изумрудами. Мол, в чем-то теряем деньги. Ты же знаешь, он мне ничего толком не говорит, но и эмоции при себе держать не может.

– При всей его склонности к многословию? – сухо усмехаюсь я. – Он обожает слышать собственный голос – это факт. И все преподносит так драматично, будто снимается в дешевой мыльной опере.

Не удерживаюсь от насмешки, но мама на нее не реагирует. Напротив, становится серьезнее. Мы останавливаемся у комнаты отдыха, и мать смотрит на меня твердо, почти настороженно.

– Сейчас не тот случай, – четко говорит она, почти жестко. – Он действительно раздражен. И я не понимаю, насколько все серьезно.

– Ладно, – поднимаю руки в шутливом покорном жесте. – В любом случае мне плевать. Мы все сделали свой выбор. Он, видимо, расплачивается за собственный.

Проходим в комнату, усаживаемся за небольшой стол у французского окна, где обычно играют в настольные игры.

– Думала, ты обрадуешься его неудачам, – вдруг усмехается мама.

Ее слова касаются чего-то глубокого, спрятанного. Было время, когда это действительно радовало бы меня – каждая его ошибка, каждый провал. Но сейчас… сейчас это просто не задевает.

– Я не из тех, кто радуется чужим несчастьям. Даже его, которого, честно говоря, ненавижу. Просто, возможно, карма наконец-то начала работать. И все.

Говорю спокойно. Без злобы. Без боли. Просто констатирую.

И тут замечаю Хавьера. Он идет по коридору с медсестрой. В ее руках поднос с мороженым, а в его – букет: корзина гортензий, о доставке которой я позаботилась заранее.

– А сейчас, – добавляю, мягко улыбаясь, – напомню, что мы Сальсеро. И к нам идет именно Сальсеро, который больше достоин внимания, чем отец.

Мама смотрит с пониманием и странной горечью, а потом переводит полный любви взгляд на Хавьера.

А я ловлю себя на мысли, что в глубине души мне искренне жаль, что ее брак так сложился. Отец не только провалился как родитель, но и как муж. Знаю, что он изменял матери. Знаю, что ее раздражала какая-то женщина. Я всегда думала, что она была любовницей отца, но в этой истории было что-то более сложное. Горько посмеявшись, мама однажды дала понять, что это была не девица, с которыми забавлялся отец время от времени. Ту, кажется, он так и не получил. Но подробности я никогда не выпытывала.

Не понимаю, чего ему не хватало в маме. Даже сейчас, в пятьдесят, она выглядит моложе своих лет – ухоженная, сдержанно элегантная. В молодости она была настоящей стихией: шелковые ткани, открытые плечи, обтягивающие платья, которые подчеркивали каждую линию, броские украшения. Сейчас ее темные волосы чуть ниже плеч, стиль стал проще, сдержаннее – но красота никуда не делась. Просто стала глубже. И глупой мама никогда не была.

Наверное, их брак наложил на меня отпечаток. Самые долгие отношения в моей жизни продлились около двух лет, пока я училась в Мехико. И когда встал выбор: семья или карьера, я выбрала второе, потому что это приносило больше чувства безопасности, чем брак.

Были и другие стоящие романы, но там повторялась эта история. Как только все становилось серьезнее, как только речь заходила о знакомстве с родителями или следующем шаге, волна горечи накрывала и… все как-то само сходило на нет. Ни в ком я не была уверена до такой степени, чтобы начать думать о совместном будущем. Никто, ничья любовь не смогли внушить доверия так сильно.

Хавьер неуклюже поздравляет маму с прошедшим днем Матери, но каждое такое проявление социальных навыков искренне радует и ее, и меня. И еще пару часов мы просто общаемся. И на это время я забываю обо всем.

***

– Он сегодня молодец, – говорю я с теплым воодушевлением, когда мы выходим из центра. – Теперь моя очередь поздравлять тебя.

– Ариэла… – театрально вздыхает мама. – Я же говорила, что ничего не надо.

– Ничего не знаю, – парирую я. – Смотри, какие у тебя сегодня молодцы дети: Хавьер постригся, я приехала с твоим водителем. Так что ты не имеешь права отказаться от ужина. Энчилада, «Маргарита» – и все это в моем прекрасном обществе.

Я слегка наклоняюсь к ней, изображая соблазнительный тон:

– Представь: сочное мясо с перчинкой, тертый горячий сыр, томатный соус, хрустящие кукурузные лепешки… А потом – ледяная «Маргарита», чтобы погасить жар. И все это в компании любимой дочери.

Мать смотрит на меня с наигранным упреком, но не может сдержать улыбки. Берет под руку.

– Пойдем, искусительница моя. Мужчины, наверное, и вовсе теряют шанс на сопротивление.

– Скоро узнаем, – загадочно отвечаю я, вспоминая вечер в театре. – Один уже появился на горизонте.

Меня прерывает подъехавшая машина. Водитель выходит, и я замечаю кобуру, едва прикрытую расстегнутой рубашкой.

– Расскажешь? – тихо спрашивает мама.

Перед нами открывают дверь, и я невольно делаю шаг назад, когда охранник оказывается слишком близко. Мама все понимает: пропускает меня вперед, а сама грациозно садится рядом.

– Рано еще рассказывать, – честно отвечаю я. – Да и не о чем пока. Но я немного заинтригована.

Она кивает, как всегда, не давит. Называю адрес, и мы трогаемся в путь.

В машине тишина, никаких личных разговоров. Старая привычка. Еще с детства у меня в голове засело: каждый такой «водитель» – не просто шофер, а глаза и уши отца. Лучше не рисковать.

В тишине проверяю телефон. Сообщений нет.

«Ладно, сеньор Кальясо, – усмехаюсь про себя, убирая телефон в сумку. – Дам вам время до конца этого дня».

***

– Это еще что, Ариэла? – с легкой улыбкой и лукавым прищуром спрашивает мама, глядя на группу музыкантов, пробирающихся между столиками.

Мы сидим в небольшом ресторане – не туристическом, а настоящем, местном. Здесь пахнет тушеным говяжьим сердцем, копченым чили и свежеиспеченной тортильей. Стены выкрашены в теплый терракотовый, на полках глиняная посуда ручной работы, а на потолке, как гирлянды, свисают красные и зеленые перцы. У стойки бармен режет лаймы, а из радио в углу доносится приглушенный голос какого-то мексиканского певца.

Когда появляются мариачи – в черных костюмах, с глянцевыми сомбреро и блестящими инструментами – в воздухе сразу возникает что-то торжественное, почти священное. Люди улыбаются, кто-то уже достает телефон, чтобы записать момент.

А еще все вокруг видят, что я не поздравила маму вчера. А значит, сегодняшний ужин – не просто традиция. Это исправление.

– Какой день Матери без мариачи? – отвечаю я, отпивая глоток «Маргариты», холодной, с легкой горчинкой соли и цитруса. – Не мне же петь. Я хороша в танцах, но не в пении.

Мать на мгновение задумывается. В ее глазах – тень улыбки, воспоминание. Наверное, вспоминает, как я в десять лет, с красными от стыда щеками, пыталась исполнить «Las Mañanitas»³³ и сбилась на третьем куплете.

Она не возражает.

Музыканты подходят ближе. Скрипка звенит, труба вступает в первый аккорд. Один из них, с густыми усами и добрыми глазами, кланяется маме.

И тогда звучит песня – медленно, тепло, с легкой дрожью в голосе певца.

Вокруг стихает разговор, будто кто-то выключил звук. Даже дети перестают шуметь, замерев под напором музыки и слов. Кто-то тихо подхватывает припев, другой складывает руки на груди, как будто молится.

Мама опускает взгляд, но я вижу, что ее пальцы незаметно сжимают край скатерти, будто цепляются за этот момент. Не плачет. Но и не просто улыбается.

Ей приятно.

Хорошего в этот день вдруг становится больше, чем плохого. Не потому что боль исчезла, а потому что ее накрыла теплая волна признания, внимания, любви.

Когда последние ноты растворяются в воздухе, зал взрывается аплодисментами. Мариачи кланяются, улыбаются, а бармен, не дожидаясь просьбы, ставит перед нами две свежие «Маргариты» – со льдом, с каемкой соли, с долькой лайма.

– За счет заведения, – произносит он, будто бы извиняясь и за меня, что не смог это сделать вчера.

Мы с мамой поднимаем бокалы. Никаких тостов. Просто взгляд, улыбка, тишина между глотками.

И потом снова разговор – неспешный, теплый. О минувших делах, о мелочах, обо всем нормальном для всего остального мира, но не для семьи Сальсеро.

***