Удивительно. Столько лет брака, трое непоседливых и разных мальчишек, времена как беззаботные, так и темные, кризисные. Но я никогда не видел и не слышал, чтобы родители открыто ругались. Проявляли друг к другу неуважение. Проводили время порознь. Придирались по мелочам. Как старший, я не помню этого между ними, и впоследствии – не помню и по отношению к нам троим. Хоть и строгое воспитание, но всегда справедливое отношение и донесение до нас того, что у любого действия бывают последствия. Дозволение многого, но обязательное объяснение, с чем мы можем столкнуться, если ошибемся. Внедрение в нас принципов и определенных моральных устоев.

Отец учил нас, что важнее чести, достоинства и совести нет ничего, в то время как мама добавляла, что они не будут иметь значения, если в человеке нет места для любви.

Они ушли от нас, когда мы уже были достаточно взрослыми, чтобы совладать со своими жизнями, за исключением, может быть, Азора, но я все еще считаю, что их не стало именно тогда, когда мы все еще были уязвимы. Родители стольким не успели насладиться: возможными успехами сыновей в работе, нашими сердечными победами, если бы те были, да и просто прекрасной тихой старостью в окружении нашей поддержки.

И медленно усаживаясь на кровать мамы, тоже застеленной простыней и пленкой сверху, понимаю, что готов выть от досады и лютой злости, потому что не могу потребовать ответ за свершившееся. Не с кого. Не из-за чего. Такова чертова жизнь.

– С праздником, мам.

Провожу ладонью по смявшейся из-за моего веса пленке. Дотягиваюсь до подушки и осторожно кладу букет. Последний раз в этой спальне я был после похорон. Мы тогда перебрали с братьями часть вещей в доме, и каждый что-то взял себе, но некоторые личные оставили в спальнях родителей так, как они лежали в последний раз.

Поэтому когда моя ладонь натыкается на что-то твердое и прямоугольное, я в удивлении поднимаю брови, на несколько мгновений забыв о муках. Замираю. Затем решительнее вновь ощупываю место рядом с подушкой.

Не долго думая, одергиваю пленку, простынь и вижу спрятавшуюся от чужих взглядов Библию. Задумчиво беру ее в руки.

Черный кожаный переплет, золотое тиснение букв – казалось бы, Библия как Библия, но память подкидывает, что очень давно, на одной воскресной службе, эту подарил маме падре, которого она очень уважала.

– И почему Азор не забрал себе? – сипло произношу в пустоту комнаты и медленно верчу священную книгу, внимательно разглядывая со всех сторон.

Странно. Брат уже лет с тринадцати был рьяным католиком, хотя после смерти мамы пошатнулся в своих убеждениях и вере. Отец, я и Амадо относились к религии ровнее, но с должным уважением и соблюдением полагающихся традиций, хотя сейчас я бы больше отнес себя к атеистам.

Почему же тогда Азор не взял мамину личную Библию на память?

Хм. Пытаюсь восстановить события девятилетней давности, но многое уже истерлось, объединившись в общую блеклую панель воспоминаний. Неужели она столько лет пролежала здесь, и мы ее не заметили? Или же Азор попросту не стал забирать Библию, как сугубо личную вещь мамы? Может, не смог преодолеть себя, ведь она стала бы напоминать о ней?

Что бы там ни было, наверное, теперь ее стоит взять. Все пытаясь что-то вспомнить, раскрываю Библию и резко выдыхаю, удивленно уставившись внутрь:

– Это еще что за…

Кощунство? Издевательство над книгой? Ровно посередине вырезано углубление: видно, что наспех. И внутри лежит небольшой металлический простой ключ. Кто это сделал и зачем? Как давно?

Несколько минут в легком ступоре смотрю на находку. Затем медленно приподнимаюсь с коротко скрипнувшей кровати, вытаскиваю ключ и пока откладываю изувеченную изнутри Библию.

– Ну и… – подняв ключ на уровень глаз, продолжаю беседу сам с собой и хмурюсь. – От чего же ты?

Такой откроет только что-то незамысловатое. Такое же простое и вряд ли что-то огромное. Точно не ключ от сейфа. Не от шкафа или комода. Вряд ли даже потянет на ключ от двери.

Лихорадочно размышляя и прикидывая варианты, решаю обыскать комнату. Стараюсь все сразу же возвращать на места: открываю сначала полупустые тумбочки. Затем иду к зеркалу и комоду, на котором когда-то стояла мамина косметика и украшения. Один за другим выуживаю отсеки. Ничего.

Меня охватывает азарт поиска. Что-то подсказывает, что этот ключ должен был попасть к кому-то из нас и прямо просит, чтобы им что-то открыли. Ускорившись, иду к шкафу. Белые стопки простыней, таблетки от моли и других паразитов, всякая мелочевка. Распахиваю верхние дверцы. Какие-то коробки. То ли от шляпок, то ли от маминых сумок.

Достаю первую – пустая. Вторая поменьше – тоже. Третья, круглая большая коробка темно-синего цвета оказывается в самом конце: даже с моим ростом ее не так просто вытащить. Наконец, заполучив и ее, ощущаю тяжесть.

Переведя дух, открываю крышку. И вижу внутри квадратную деревянную шкатулку.

– Я такую и не помню… – шепчу, вытащив ее из коробки.

Кладу шкатулку на кровать и быстро убираю все оставшееся на места. Отряхнув ладони от пыли, возвращаюсь к ней и в волнении вставляю ключ в замок схожего цвета под резными изображениями лозы и листьев.

Щелчок. Ну надо же. Подошел.

Распахиваю крышку шкатулки. Несколько раз моргаю и осторожно достаю толстые не то тетради, не то ежедневники в коричневых обложках. И открыв первую из них, понимаю, что нашел то, о чем упоминал нотариус.

Дневники отца.

***

Хуан тактично молчит, но поглядывает в зеркало заднего вида чаще обычного.

Уперев кулак в губы, смотрю в окно, пока машина едет по обожженным улицам Гуанахуато. Другой ладонью вцепляюсь в дневники так, будто те могут исчезнуть, стоит ослабить хватку.

До сих пор не верится, что я нашел то, в чье существование верилось с трудом. Нотариус упоминал, что не видел их воочию, а отец сказал ему о дневниках лишь вскользь. Уверенности в том, что они есть на самом деле, не было. Потираю лоб, обдумывая и вспоминая все, что могу, затем вновь утыкаюсь в выставленный кулак.

Получается, вряд ли после распределения наследства дневники спрятал нотариус, который о них знал, но не видел. Никакого в этом смысла нет, раз мог сразу отдать нам. Могла ли их заполучить и спрятать мама? Однозначно. Кому, как ни ей, отец мог доверить рукописи своих мыслей? Произошло ли это до тюрьмы, во время или после – я еще не читал второй дневник досконально, но, судя по первой и последней датам записей, начал он вести их за год до тюрьмы и закончил за два месяца до кончины, итого проведя за решеткой восемь месяцев. Скорее всего, передал их маме в разное время: один из пухлых ежедневников – еще будучи на свободе, другой, например, во время свидания в тюрьме.

Только вот… Зачем мама их прятала? В этом факте нет сомнения. Не могу представить, что сподвигло бы маму просто так, забавы ради, вырезать в любимой памятной личной Библии разъем для ключа. От кого их прятали? Почему она ни разу не упомянула о них даже мне под конец, хотя могла, чувствуя поступь смерти? Есть ли в записях что-то, о чем сыновья не должны знать?

И были ли еще подобные ежедневники других лет жизни отца? Как долго он вообще их вел?

Черт, вопросов столько, что аналитическое мышление спотыкается. Прикрыв веки, глубоко вдыхаю и выдыхаю. Предварительное решение рождается с легкостью: позвоню Амадо, а позже обязательно еще расскажу и Азору. Вряд ли они смогут помочь предположениями, которые могут быть точно такими же, как и у меня, но они, как минимум, должны знать о дневниках.

Тем более что морально я не готов читать записи отца один: рука не поднимется. Будто так я загляну за штору, подглядывая за чем-то очень личным. Уж пусть тогда Амадо разделит со мной эту участь. В детстве же все мелкие пакости делил.

Гудки идут слишком долго…

Засранец, бери трубку.

– Привет, амиго. Уже скучаешь по мне?

– Ну наконец-то… – нетерпеливо выдаю я, на что Амадо тут же меня перебивает, успев заинтриговать одной фразой:

– Ты не поверишь, кого я встретил на набережной.

Отлично. Ему удалось сбить меня с настроя, и теперь я лихорадочно прокручиваю варианты, что там за встреча века. Уж больно довольный у Амадо тон.

– Не томи, – когда пауза затянулась, с легким раздражением говорю я.

– Ариэлу!

Что? Какого хре…

Удивленно уставляюсь перед собой, выпрямившись. Взгляд бездумно скользит по тому, как Хуан выкручивает руль.

Что она делает в Пуэрто-Вальярте? Не успеваю накинуться на Амадо, как в трубке раздаются шорохи, и неплотную тишину салона нарушает ее мягкий, переливающийся голос:

– Добрый день, сеньор Кальясо.

Несколько секунд, чтобы собраться. Вдох. Выдох. Прижимаю смартфон к уху плотнее, наслаждаясь каждым отголоском, и произношу в ответ:

– И вам, сеньорита Эрнандес, – внутри разливается неведомая тяга и сожаление: ну вот какого черта рядом с ней сейчас пижон-брат, а не я? Что за насмешка судьбы? – Предупреждаю: не верь ни единому его слову.

Пытаюсь отшучиваться, чтобы скрыть разочарование. А мне до четверга ждать. Класс. Чертов Амадо. Везунчик. В том, что встреча случайная, не сомневаюсь ни секунды. Амадо, скорее, отстрелит себе палец с кольцом долбаного «Картье», чем намеренно уведет девушку, о которой думает и желает брат.

– Совсем? – игривый голос Ариэлы стягивает нутро в жгучую петлю. – А знаешь, некоторые вещи, о которых он говорит, мне даже нравятся.

О это невыносимое чувство неприсутствия, влекущая неизвестность в информации… Хочу уже ей ответить, как слышу несколько шорохов и хихикающий кашель Амадо: надеюсь, этот идиот выключил громкую связь, потому что я не собираюсь его жалеть и шиплю:

– Хватит заливать ей в уши обо мне. Я серьезно, Амадо.

Бросаю короткий взгляд на дневники, лежащие рядом на сиденье, и вспоминаю цель звонка, с которой меня сбил нежный женский голос.

– Перестань. Ты же меня знаешь. Мы говорим о прекрасных вещах – хореографии, выступлении Ариэлы, моем отеле. Ну и, конечно, немного – о менее прекрасных. О тебе, например.

Невыносим. Он просто невыносим. Отмахиваюсь, словно Амадо может увидеть:

– Ладно, живи, хрен с тобой. Но к этому мы еще вернемся. Звоню не просто так. Есть серьезная причина.

– Конечно, серьезная. По другой прич…

Не даю Амадо отшутиться и грубо обрываю:

– Я ездил домой. В дом родителей. Дневники отца все это время были там. Я нашел их.

Слушаю долгую глухую паузу. Тяжело вздыхаю, вновь строго говоря:

– Ты хоть осознал там, что я только что сказал?!

– Да, понял… – хоть в чем-то Амадо можно похвалить: не выдает себя и истинных целей разговора. Не растерялся. Почти. – Рад это слышать. Но сейчас не хочу, чтобы Ариэла подумала, что и у меня плохие манеры. Так что…

Опять это скрытое подкалывающее превосходство: мол, ты хрен знает где, а я в Пуэрто-Вальярте, лицезрею красотку, которая тебе по нраву.

– Ох, иди в задницу, Амадо, – почти взрываясь, восклицаю я и перехожу к четким приказам: – Завязывай там с трехчасовым беседами об искусстве с женщиной, с которой три часа беседы первым должен был вести я. Я в любом случае жду тебя в Гуанахуато. Проследи, чтобы Ариэла добралась домой и набери мне. И только попробуй хоть что-то вякнуть.

– И ты иди туда же, – запоздало отбивает он, но после покорно добавляет: – Да. Давай. Позже.

Откладываю смартфон и вновь поглядываю на находку.

Жизнь решительно настроена подкидывать мне испытания терпения, неожиданные судьбоносные подарки и резкие повороты.

Чтоб оставался в тонусе, очевидно…