Глава 6.

12 мая 2018

Гуанахуато

Агилар

Утро начинается с крепкого кофе и приятных воспоминаний о вчерашнем телефонном разговоре.

Что ж. Придется ждать четверга…

Наслаждаться предвкушением, заняться заодно организационными моментами, и по несколько раз в день воображать себе реакцию Ариэлы. И не только реакцию: я смирился с тем, что от иных фантазий тоже никуда не деться, как себя не одергивай. Да и впрочем, совершенно не хочется.

Никогда не думал, что моральный мазохизм, когда представляешь себе вкус еще не свершившегося поцелуя или же жаркую ласку ладоней понравившейся женщины, станет приносить такое удовольствие.

Остается сделать все, чтобы эти фантазии стали явью.

Ровный, точный ритм часов, несколько тонких лучей солнца сквозь шторы, которые ложатся на поверхность темной мебели моего кабинета, щекочущий ноздри аромат принесенного Мартиной кофе – все в совокупности создает идеальное настроение для неспешной и вдумчивой работы. Ее немало, как и всегда, плюс нужно заехать в офис, а после… Позавчера был день матери, и с утра я принял решение, что поеду в родительский дом, потом, если получится, на могилу. Жаль, что Амадо и Азора не будет рядом: первый уехал в Пуэрто-Вальярту, проверить обстановку в своем отеле, а второй, даже будь он на свободе, не смог бы найти в себе силы посетить места памяти.

Звоню Хуану, раздаю указания, где и как именно подготовить все к свиданию. Он тактично не задает лишних вопросов и даже не удивляется моему нестандартному запросу. Идеальный помощник, на которого можно положиться. Уверив меня в том, что все будет на высшем уровне, Хуан сообщает, что поиск информации по Веракрусу в процессе: пока удалось узнать, кто отвечал за сектор в порту, куда какого-то хрена завезли мои изумруды, но вот платили ли этому человеку взятку и что поимели с этого мои водители – нет. Связи же успокоившегося после зачисления неустойки Рикардо Сальсеро особо не помогли и подтвердили все то же самое.

– Устроить водителям допрос? – деловито и с намеком спрашивает Хуан.

Я, поправив телефон, отодвигаю чашку, обдумывая ответ. Марать руки – не впервой, хотя я это не люблю. Каждый раз, когда мне приходится прибегать к жестким методам, во мне словно умирают светлые частицы, оставленные воспитанием родителей. Поэтому… Я их рьяно берегу.

– Пока нет. Давай не будем пугать наших сотрудников, – наконец, выношу вердикт. – Но вот под начальника сектора порта покопай еще. Только лишь в деньгах дело? Или же кроется что-то еще…

– Принято, сеньор. Пока других сведений о том, что происходило с камнями в порту, я не добыл. – Слышу понурые интонации в голосе Хуана, поэтому спешу его подбодрить:

– На самом деле, мне важнее знать, кто за этим стоит и в чем суть этой идиотской акции срыва. Что именно делали и каким оборудованием портили мои камни, мне ясно. Главное – найти виновных.

И каждый раз, когда я думаю о случившемся, в голове почему-то всплывает лицо Тадео Дуарте.

Возможно, из выжидательной позиции мне пора уходить в наступление… Или же Амадо прав, и я просто мнительный.

– Сделаю, сеньор.

– Давай пройдемся по остальным вопросам.

Мы быстро обсуждаем текущие дела, в которых наконец-то есть и несколько просветов: с «Коразон» договорились, несколько других официальных сделок завершились в мою пользу, и счета – пара оффшорных и текущий мексиканский – пополнились на пару миллионов. Неплохо.

– На вас хотят выйти со встречей, – продолжает Хуан, и я, устав держать смартфон, кладу его на стол, включаю громкую связь и принимаюсь за подписи оставленных им до моего пробуждения документов. – Пуэрториканцы.

– Они же под Дуарте, – тут же с подозрением говорю я, понимая, о какой группировке пойдет речь.

– Устали от его тарифов и самодурства. Хотят работать с вами, сеньор, и по изумрудам, и по алмазам.

– С каких пор Дуарте славится самодурством? – подаюсь вперед, к телефону, отложив ручку, и принимаюсь с сомнением рассуждать вслух. – Жестокостью – да, бескомпромиссностью – да, но этим?

– Разве эти качества – не часть самодурства? – хмыкает Хуан, затем откашливается: – Извините, сеньор. Думаю, развитие ваших, кхм, дел сейчас не проходит на рынке бесследно. Кланы видят ваши успехи, возрастающий авторитет и желают сотрудничать.

– Не то чтобы я был против, – усмехаюсь я, кивая самому себе, и откидываюсь на спинку кресла.

Собственно, на то и расчет. Медленно и методично отрезать по куску от бизнеса Дуарте. И вот – первые результаты. От него отворачиваются партнеры. Похоже, пора усиливать тылы и защиту.

– Но ладно… Назначь встречу с этими пуэрториканцами, посмотрим, что они хотят предложить.

– Принято, сеньор… Что-нибудь еще?

Перебираю в уме задачи и параллельно поглядываю в ежедневник, где вижу в предыдущих датах обведенный свершившийся поход в театр.

– Да, Хуан. По встрече с Раулем Родригесом, – мысли в каком-то броуновском движении налезают одна на другую. Обдумываю, как исполнить данное в ложе обещание. И идея рождается так легко, что тут же расплываюсь в улыбке. – Вот что нужно сделать… Ему требуется моя помощь, но я не хочу брать все на себя один. Нам нужно организовать ювелирный аукцион с какой-нибудь благотворительной и творческой подоплекой. Приятный вечер, где мы соберем моих партнеров. И позовем Рауля, будем обрабатывать товарищей совместно. Справишься?

– Конечно, сеньор, – четко отвечает Хуан, и я слышу шуршание бумаг на том конце провода. – Тогда от вас потребуется список. Кого зовем в первую очередь.

– Пришлю сегодня. И да, Хуан. Организуй мне полную безопасность и на свидании с сеньоритой Эрнандес, и на этом вечере. Созови наших людей. Для мероприятия – всех. Остальное знаешь. Мало ли… Понадобятся.

Получаю финальное согласие и понимание по задачам и нажимаю отбой.

Улыбка все еще не сходит с губ.

Потому что при благоприятном исходе свидания с Ариэлой – а я уверен в этом на сотни процентов – я уже знаю, куда приглашу ее своей спутницей.

***

Солнце сегодня палит особенно нещадно. Как будто хочет уничтожить город серебра к чертям собачьим. Поправив воротник белого поло, в котором жара ни хрена не переносится легче, выхожу из машины и благодарю Хуана. Беру небольшой букет с сиденья. Затем прошу припарковаться в тени раскидистого дерева, которое, сколько себя помню, всегда росло у нашего дома. Родительского дома…

Рука не поднялась продать его после смерти мамы. Совместным решением с братьями, мы отстояли его в том числе в одном из разговоров с Дуарте, когда каждый из нас получил причитающееся наследство. Тадео предлагал продать место, в котором мы выросли, но ни один из нас не согласился. Деньги и ценные бумаги отца мы забрали с Амадо себе, вложив в разный бизнес, а Азору оставили дом, раз тот пожелал продолжить свой путь с Тадео. В очередной раз ловлю себя на отравляющем гневе, стоит вспомнить, к чему это привело. Стоит вспомнить наручники на руках брата, посеревшее лицо с отросшей щетиной и отрешенный, холодный взгляд.

Теперь за этой опустевшей старой виллой и территорией следит нанятый мною привратник: преданный, не болтливый человек. Он встретил меня у кованых ворот с элегантными узорами. Их когда-то выбрала мама, когда мы ремонтировали фасад и облицовку самого дома… Обновлять – так все. В этом была вся Аурелия Бессера.

Перекинувшись парой слов с привратником и поблагодарив его, забираю ключи. Неспешно прохожу вглубь сада. Когда-то здесь росли авокадо, апельсины, а в один год у мамы получилось посадить манго, но теперь ухоженная территория с газоном имеет лишь вечнозеленые канистровые деревья, не особо прихотливые в заботе. На мгновение останавливаюсь, вдыхая полной грудью, и снимаю солнцезащитные очки. Вешаю за воротник и перекладываю цветы в другую руку: даже их яркий аромат не способен расслабить.

Реальность будто покачивается. Пространство грозится прорваться и выпустить фантомы прошлого. В ушах эхом стоит смех Амадо и маленького Азора. Мамы, которая журит их за то, что босиком выбежали на грядки… Мой клич, когда зову братьев спрятаться на одном из деревьев. Мы так и не построили на нем свой лагерь, хотя так хотели… Но позже соорудили шалаш.

Тяжело сглатываю. Сколько бы ни прошло времени, боль так же сильна, а чувство несправедливости обгладывает нутро, как разъяренный зверь – кости.

Отец и мать этого не заслужили.

Мы не заслужили потерять их. Их любовь, поддержку, наставничество и заботу. Сплоченность всей нашей семьи.

Не так должна была сложиться история Кальясо-Бессера.

Нахожу в себе силы зайти внутрь. Накрытые белоснежными простынями предметы мебели в просторном холле и когда-то уютной гостиной, где мы собирались вместе, кажутся застывшими призраками. По коже проходит мороз. И это в такую жару. В воздухе парит легкая пыль, танцующая в солнечном свете, будто бесцеремонно проникающая в дом через окна назло и в насмешку. Здесь все так же, как было оставлено после похорон и нашего отъезда. Лишь профилактическая уборка намекает на то, что время все же нещадно бежит вперед, и об этом доме не забыли.

Застываю. Не знаю, сколько так стою на месте, осматривая каждый метр, пока в памяти, как множество вагонов проносящегося в никуда поезда, сменяются воспоминания.

«– Агилар, ты сделал уроки?

– Да, мам, давно.

– Тогда помоги Амадо с математикой.

– Но он же бестолочь, мам.

– Агилар Кальясо-Бессера, следи за языком!»

Опустив голову, непроизвольно усмехаюсь и ощущаю, как увлажняются глаза. Мама всегда звала каждого из нас полной фамилией, когда мы выводили ее из себя. Проведя пальцами по векам и сфокусировав зрение, смотрю на лестницу, ведущую на второй этаж. Я давно там не был, хотя приезжаю в дом родителей чаще остальных братьев. Где-то раз в полгода точно, но почти всегда несколько минут моего молчания приходятся лишь на первый этаж.

Половицы едва слышно скрипят в мертвой тишине. Поднимаюсь так аккуратно, будто боюсь кого-то разбудить. Когда ловлю себя на этом, тоска стискивает сильнее, и на несколько минут даже останавливаюсь на ступени, ощущая, как дыхание становится рваным.

Но после преодолеваю оставшиеся. Оказавшись наверху, неторопливо осматриваюсь, несколько раз проведя свободной ладонью по ткани поло в области груди, чтобы утихомирить разбушевавшийся ритм сердца.

Наши спальни. Ванные комнаты. Игровая. Спальня родителей и… Гостевая, в которой последний год после смерти отца спала мама, потому что не смогла вернуться в их общую.

Осторожно касаюсь пальцами поверхности просто прикрытой, но незапертой двери. Затем толкаю ее и оказываюсь в обители мамы. Она любила темно-коричневые и бежевые оттенки, считала их цветами спокойствия и не кричащей роскоши. Отец же предпочитал черный и зеленый. Черный, потому что этого цвета было платье на маме, когда они познакомились, зеленый – потому что такими были ее глаза, которые унаследовал я. Безграничная мягкая зелень полей и парков в Мехико, откуда папа был родом.

Боже, как же они любили друг друга…

Он носил маму на руках, во всех смыслах этого выражения. Цветы и подарки без повода, всегда нежные поцелуи в ладони и в щеку, объятия – приподнять и кружить – по утрам и вечерам после работы. Никаких повышенных тонов даже во время споров. Мы с братьями замечали все. Впитывали в себя, как уроки того, какой должна быть семья. Даже когда отец попал в тюрьму, мама не произнесла ни одного осуждающего слова и всегда оставалась на его стороне, что бы не говорили другие. Никто из нас так и не поверил в то, что он был виновен, даже несмотря на доказательства. До последнего дня отец ласково обращался к матери, называя ее «любимой» и «моей голубкой»