Пролог

– Артур, я не могу угнаться за тобой! Артур! – закричал Лео, когда спина брата исчезла за высоким сугробом.

Он резко ударил пятками в мёрзлую землю, укрытую белым одеялом снега, и упёрся ладошками в колени, пытаясь совладать со сбившимся дыханием. Лицо горело от колючего холода. Рука потянулась к шапке, оттянула назад, чтобы не загораживала обзор, но было поздно – он вновь остался один. Брат не обернулся.

Ранним утром они играли на чердаке, где валялись старые сказки, спрятанные мамой. Артур показывал ему цветных чудищ и читал вслух, прерываясь лишь тогда, когда снизу кто-то проходил слишком близко к их «секретной базе». Наблюдать за тем, как читал его брат, было самым любимым занятием Лео. Полные губы Артура двигались то быстро, то медленно, а изо рта вылетали диковинные слова, о которых он и не догадывался раньше.

Мать позвала их через четверть часа к завтраку, после которого они слёзно упрашивали её отпустить их на улицу. И через несколько минут они уже стояли перед домом, укутанные, казалось бы, до макушки, и всё равно вздрагивали при каждом порыве ветра. Артур резко толкнул брата в грудь.

– Эй, ты чего?– обиженно спросил Лео, с трудом устояв на месте.

– Ты – во́да, – просто ответил старший брат и сорвался с места.

Восторг захлестнул ребёнка, и он поспешил за широкими шагами Артура, наивно полагая, что когда-нибудь его догонит. Они уже были далеко за деревней, крыши домов исчезли из виду, а снег подчищал следы, скрывая от взрослых их маленькую шалость. Он остановился, обернулся, сглатывая слюну, и медленным шагом побрёл за братом, всё ещё тяжело дыша.

В глубоких карманах зашелестели пустые фантики, и он ощупал каждый, разыскивая последнюю уцелевшую конфету. Ноги завели его в старый сарай, и, когда мальчик уже вытащил сладость из кармана, чьи-то руки схватили его за плечи, резко дёргая назад. Он едва успел пискнуть – рот накрыли ладонью, конфета выпала из рук, и глаза в страхе закатились назад, натыкаясь на фигуру знакомой девушки, неестественно склонившей голову на бок.

Мальчик дёрнулся, пытаясь скинуть с себя чужие руки.

– Тш-ш-ш, – это был Артур, – успокойся, Лео. Ни звука.

Сердце мальчишки беспокойно забилось. Лео накрыл ладони брата, чувствуя крохи тепла, овеявшие его лицо. Артур осторожно оттащил его назад, время от времени оглядываясь по сторонам.

– Что такое? – тихо-тихо прошептал Лео.

Его оставили без ответа, и он надул губы, совершенно не понимая действий брата. Тот развернул его лицом к себе, вновь грубо хватая за плечи. Взгляд его был прям и строг.

– Ты помнишь, когда-то я рассказывал тебе о хижине? – быстро прошептал старший. Лео повернул голову в бок, не желая больше слушать. Что же это такое? Сначала он убежал от него, а теперь ведёт себя с ним так, словно это он что-то натворил. Но Артур был непреклонен и встряхнул его ещё раз. – Не время для обид, Лео. Ты помнишь?

– Помню, – спустя пару секунд молчания пробурчал ребёнок. Он вырвался из слабой хватки брата, делая шаг назад, и вскрикнул: – Мне больно!

Артур тут же прижал палец к его губам, шипя:

– Прекрати кричать! Это важно, послушай ме… – Артур резко обернулся, заглядывая через плечо, и так же быстро отвернулся обратно, внимательно следя за Лео. – В той хижине живёт учитель. – Он залез в карман и вытащил коробок спичек, пихая в руки брата. – Держи, там может быть холодно.

– Почему? – Не понимал Лео. – Я не…

– Иди к нему, – прервал брата Артур, сжимая крошечные ладошки Лео в своих руках. – За этим сараем сразу сверни направо. Направо, – повторил он, показывая направление рукой. – И беги. Он впустит тебя и, если попросишь, покажет тебе книги.

– Но мама будет ругаться, – возразил мальчишка, вжимая голову в плечи. Артур потянул его за куртку, прижимая к себе, и тёплые губы коснусь лба.

– С тобой всё будет хорошо, – прошептал он в ответ. – Давай, Лео, беги.

Он обеспокоенно поднял глаза-кнопки, слыша, как громко стучит сердце в ушах.

– Беги!

Мальчик сорвался с места.

1 глава

Обычно страх – главная побуждающая сила в ситуациях, когда на кону твоя жизнь. Мы судорожно, точно умалишённые, ищем выход даже тогда, когда, как нам кажется, его не должно быть. Ведь что ещё так будоражит к побегу, как не страх?

Я не мог заснуть вот уже три недели кряду. Веки тяжелели день ото дня, но, стоило мне прикрыть их на секунду, мне тут же слышалось цоканье каблуков. Я тут же распахивал глаза в неописуемом ужасе, оглядывался по сторонам и вновь и вновь возвращался к первопричине моей бессонницы.

Сначала, в первые сутки, когда покой покинул меня и я ворочался, закручиваясь в кокон из простыней, точно чёртова гусеница, мои мысли раз за разом возвращались к последнему сну.

Это были чёрные лаковые туфли на высоком каблуке. Деревянная лестница под стройными ногами, поцарапанные дряхлые перила под её рукой. И мой бешеный страх. Сердце, комом вставшее в глотке, не могло перестать рваться наружу, а я зажимал рот руками, боясь проронить звуки, пляшущие на кончике языка.

Почему её зелёные глаза смотрели на меня с такой ненавистью?

Я чувствовал себя крошечным. Муравьём, мечущимся то туда, то сюда в надежде сбежать от её взгляда и острого носа начищенных туфель. Чья-то грубая рука схватила меня за шиворот, басистый голос обрушился градом неразборчивых слов, и только мой крик, вылетевший наружу, встряхивал тело, приводя в чувство.

В ту ночь я впервые проснулся от кошмара и больше не знал сна.

И вот прошло три недели, наполненных тщетными попытками уснуть: я закидывался снотворным, литрами пил сраную заваренную ромашку и считал долбанных овец в обратном порядке от тысячи.

– Детка, если бы не твоя бесконечная работа за компьютером и полное отсутствие нормального распорядка дня, ты бы спал как убитый, поверь мне, – вздыхала мать, взмахивая веером перед лицом. Официант поставил перед ней чашку кофе и тихо ретировался. Я покачал головой.

– Сомневаюсь, что дело только в этом, – сказал я, уныло наблюдая за тем, как люди проходят мимо летней веранды, на которой мы расположились. Я перевёл взгляд на мать, рассматривая седые волосы, зачёсанные в высокий хвост. Лицо её приняло розоватый оттенок, и капля пота, выступившая на лбу, медленно спускалась вниз. Её карие глаза в окружении мелких морщин сощурились, и она вновь взмахнула веером.

– С каких пор ты споришь с матерью, милый? – беззлобно спросила она, растягивая накрашенные розовым блеском губы в полуулыбке.

Усталость навалилась на плечи, и я обессиленно развалился в кресле.

– Нагрузка минимальна, не думаю, что дело исключительно в работе. Мой отпуск, как ты знаешь, был в прошлом месяце. Я всегда так опасно близок к краю. Кажется, вот оно – хватай не хочу, – я закрываю глаза, предвкушая сон, но проходит время, и «таинства жизни» не происходит, как ты понимаешь.

– Ох, дорогой, я страшно переживаю за тебя, – вздохнула мать. – Может, стоит обратиться к специалисту? Он посмотрит анализы, пропишет тебе действенное снотворное. Подумай об этом. Когда моя подруга Розалин не могла подолгу уснуть, дело оказалось в нервной системе. Её бывший муж-придурок так изводил её, что еда и сон стали последним, о чём она думала в то время. Если бы не Гарольд, который вплотную занялся её лечением, не знаю, чем бы всё закончилось – только разводом или же убийством этого напыщенного петуха.

Я хмыкнул. Она редко ругалась на кого-то, одёргивала меня всякий раз, когда я говорил «дерьмо». Вот и сейчас её тело объяла дрожь, и она всплеснула рукой, встряхивая веер, словно всё раздражение сконцентрировалось в этой несчастной безделушке.

– Вряд ли это мой случай, – отнекивался я. – Она обратилась к психиатру, практикующему ещё и что? Расклад на таро? Я скептически отношусь к типам, любящим копошиться в моих мозгах. Для этого достаточно женщин, без обид, мам.

Она прикрыла рот ладонью, тихонько рассмеявшись.

– Гипноз, милый, мистер Гарольд практикует гипноз, а не берёт мастер-классы у гадалок. Тебе нужно серьёзно взяться за это. Как и за вопрос с отношениями, – певуче закончила она, всё ещё посмеиваясь надо мной. Я махнул на неё рукой.

– Ох, избавь меня ещё и от этого, иначе я только в гробу высплюсь.

Мать цокнула, легонько шлепнув меня по ладони.

– Сплюнь! Как у тебя только язык повернулся говорить такое в моём присутствии!

Я покачал головой, улыбаясь ей в лицо. Конечно, её беспокойство не было беспочвенным, но мне бы хотелось не поднимать лишний раз разговор о личной жизни. В конце концов, мне не было ещё и тридцати, а о детях я и вовсе никогда не задумывался. Может, в будущем. Может, завтра. Сейчас меня больше волновала насущная проблема, каждое утро поглядывающая из зеркала.

Мешки под глазами угрожающе тянулись вниз, цвет лица приобрёл землистый оттенок, и я не мог сесть за руль последние две недели, панически боясь отключиться во время движения по эстакаде. Такси стало моим лучшим другом. В ушах ещё стоял шум двигателя моей ласточки. Она точно скучает по мне.

Я запустил руку в волосы, зачёсывая их назад. Рыжеватый волосок остался между пальцами, и я покрутил его, тут же выпуская прочь.

Может, её идея не так уж и плоха? Что, кроме нескольких сотен долларов, я потеряю? Своё время? В связи с последними событиями у меня его безгранично много. Кому какое дело, куда именно я потрачу тот или иной час?

– Ладно, – сдался я, вытянулся и сел прямо. – Скажи Розалин, что я хочу связаться с ней, посмотрим, что из этого выйдет.

– Конечно, детка.

Удовлетворение тут же отразилось на лице матери, и она подхватила клатч, почти мгновенно достав телефон.

Я уже жалел, что пошёл на эту авантюру.

***

Потолок в кабинете Гарольда казался жёлтым с примесью грязи. Шероховатая поверхность раздражала глаз.

Я плотно закрыл дверь, развернулся к нему и наблюдал за тем, как скромно этот мужчина присаживается на подлокотник своего кресла. Так, словно он, а не я гость в этом кабинете. Его серые глаза лениво провожали меня взглядом. Что ж. Мне уже было не по себе.

Он жестом пригласил меня сесть напротив, и это единственное, что казалось мне приятным в этом сеансе. Чашка чая, оставленная его секретаршей, стояла на журнальном столике. Я поднял глаза, осмотрелся и с раздражением уставился в потолок, отмечая один и тот же нюанс – закрытые золотистые шторы создают превращают девственно белый цвет стен и мебели в охристо-ржавый. По идее, это место должно было меня расслаблять.

Первые шесть букв в этом слове явно лишние, да? Я усмехнулся остроте своего ума.

На вид Гарольду было сорок с чем-то. Он напомнил мне отца, когда тот разглаживал ткань пиджака руками и проходил по лацканам, смотря в зеркало решительным взглядом, словно вот-вот выйдет на сцену. Узел в животе скрутило от волнения, но я повторял себе, что волноваться тут не о чем. Это всего лишь мужчина с проседью, такой же, как и сотни других, но отчего-то его взгляд не давал мне покоя. От начала приёма прошло сколько минут? Десять? А он не произнёс ни одного слова. Даже чёртового, мать его, приветствия.

– Насколько я могу судить, опираясь на смешной опыт просмотра фильмов и сериалов, на приёме свойственно говорить, сэр. Если вы пытаетесь проанализировать мой эмоциональный спектр, то он весьма скуден, уверяю вас.

Гарольд постучал пальцем по коленной чашечке, его лицо оставалось таким же бесстрастным.

– И что же Вы испытываете, Луис?

– Раздражение. В чистом виде.

– Отчего-то мне кажется, что вы лжёте не только мне, но и себе, – вздохнул мужчина. О чём он, чёрт побери?

– Простите?

– Вы слишком закрыты, ваша поза зажата, и вы без устали стучите носком туфли, бегаете глазами из угла в угол. Почему же вы испытываете дискомфорт? – Рука мужчины потянулась к небольшой вазочке с печеньем. Он выудил оттуда одну штуку, протянул её мне, но я покачал головой, отказываясь от угощения. Единственное желание, которое я испытывал – это встать и уйти нахрен.

– Это не было моей идеей, – выложив карты на стол, ответил я.

– Ожидаемо, – с долей усмешки заметил Гарольд. Я начинал потихоньку закипать. Либо это его ход ведения беседы, либо какая-то шутка – не важно, идея свалить в закат не оставляла меня до последнего.

– Одна знакомая посоветовала вас моей матери. –О чём я уже жалею. – Не знаю, насколько чудесны ваши методы лечения, но если я сегодня смогу поспать, то был бы весьма признателен.

– Что же до ощущения крайней нервозности? Почему вам так неспокойно?

Он издевается?

– Я же только что вам сказал. – Раздражение нарастало, я ощетинился, собирая ткань брюк на бёдрах. – Я не могу спать.

– Почему? – удивлённо, словно ребёнок, не знающий, что дважды два – четыре, спросил он. Я подскочил со своего места, желая прекратить весь этот фарс.

– Откуда мне знать? Я просто проснулся три недели назад и больше не могу уснуть! У меня уже мозг отказывается функционировать, я едва отличаю вымысел от реальности! Везде только проклятое цоканье каблуков и дикое желание убраться под….

– Цоканье каблуков? Причём здесь цоканье каблуков?

– Вы вообще меня слушаете? – зло прорычал я.

– Отчётливо, – кивнул Гарольд. – Вас раздражает цоканье каблуков? Даже собственных туфель?

Я смотрел на него во все глаза. Неужели Розалин помог этот полоумный мужик? Мысленно я сделал себе пометку сказать матери, чтобы держалась подальше от общества своей дальней подружки. Ах, да, вторую пометку – насрать на крыльце сучке Розалин – тоже не стоит забывать. Я обессилел от собственного негодования, сел обратно и потёр висок, ощущая на кончике языка привкус скепсиса.

– Меня не бесит звук собственных туфель и чьих бы то ни было туфель, сэр. Меня бесит звук, засевший в моей голове после последнего сна.

– Расскажите подробней, – попросил он, прихлёбывая чай. Я уже устал как-то реагировать на его ответы.

– Вряд ли это внесёт какую-то ясность, но раз уж вы настаиваете… Я помню яркие глаза, эта женщина спускалась вниз, и я обратил внимание на её туфли, стук каблуков. Не знаю, чем меня это привлекло, но в тот момент я не ощущал любопытство. Мне казалось, за этим звуком скрывается угроза.

– Почему именно чувство страха овладело вами в тот момент, когда вы глядели на женские ноги? У вас есть какие-то травмирующие воспоминания, связанные с женским полом, может, матерью?

Я цокнул, отмахнувшись от его слов:

– Ну что вы такое говорите? У меня отличные отношения с моей приемной семьёй.

– О. Оу, – протянул Гарольд, задумчиво почесал короткую бороду, пропуская седые волоски через пальцы. – А что-нибудь о своей настоящей семье?

Напряжение охватило всё тело. Я сделал вдох, оказавшийся до смешного коротким. Только приближённые к семье знали, что я неродной своим названным отцу и матери. Они были…

– Что вы хотите услышать? – Я понимал, что защищался от самого страшного, что могло быть у ребёнка того возраста – незнания. – Душераздирающую историю моего детства, которая напрямую влияет на мою бессонницу?

Он, не мигая, смотрел на меня. Открыто, ожидая ответа.

– Видимо вас ждут огорчение и внезапный спойлер, док, – её нет. Нет истории.

Гарольд дёрнул бровями вверх. Мой ответ не тянул в номинации «самый оригинальный», но меня это особо и не задевало.

– Они нашли меня, одного, с пробитой головой, волочащего ноги где-то на трассе. Забавно… Никто из проезжавших мимо не думал остановиться, чтоб поинтересоваться, почему шестилетний ребенок бредёт в метель один. Они просто ехали мимо, спеша по своим делам. А я шёл по обочине куда-то вперёд. Мне кажется, если бы не большое сердце Кристи, Боб тоже проехал бы мимо.

– Кристи и Боб, как я понял, это…

– В десятку, гений, – усмехнулся я. – Для меня это единственная настоящая родня. Меня никто не искал. Никто не заявлял о пропаже. И последующие три года мне действительно казалось, что Кристи молится по ночам, чтобы меня так никто и не нашёл. Я поступил в больницу имени Шермана, если вдруг вас это ещё интересует, в медицинской карте упомянуто первое обращение, в котором говорится о черепно-мозговой травме. Если органы опеки, местная полиция и комиссия по делам несовершеннолетних и пытались что-то вытянуть из меня – это закончилось провалом. Я до сих пор ничего не могу вспомнить. Даже моё имя. Я прочёл его на пачке хлопьев с шоколадом, на ней был ещё изображён такой…

– Мультяшный лев с забавной пастью, да, – кивал Гарольд. – Моя дочь отказывалась есть что-то, кроме них, когда была примерно того же возраста.

– Кристи приносила их каждый день, ругаясь с опекой, но вы же знаете женщин. Когда они чего-то хотят, откусить руку по локоть – меньшая из проблем, с которой можно столкнуться. – Я коснулся лица, скрывая робкую улыбку. – Она вцепилась в меня так, словно я был её любимым плюшевым медведем, и через пару недель забрала к себе, взяв временную опеку. Когда стало ясно, что до меня никому не было дела, она подала на усыновление, и я стал полноценным членом её семьи.

Гарольд снова постучал по обивке подлокотника, глубоко задумавшись, покачал головой и резко встал с места, направляясь к рабочему столу. Я поднял глаза к часам, висящим выше его головы – наше время почти подошло к концу, а каких-то шагов к устранению моей проблемы так и не было сделано. Зря я сюда пришёл.

– Мне становится ясна одна из причин вашего состояния, – пробормотал он, но я всё равно его услышал. О чём он? Гарольд смотрел в окно, заложив руки за спину, и, точно дитя, раскачивался на пятках. – У меня есть несколько решений вашей проблемы, но не хотелось бы начинять вас препаратами, как индейку на День Благодарения. Метод, используемый мной в работе с пациентами, которые так же, как и вы, имеют расстройства сна или психологические травмы, часто поддаётся критике, однако, если бы меня интересовало мнение коллег, я бы бросил практику в самом начале своей карьеры и не сидел бы сейчас в этом кресле.