7. Плач ворона

Проснулась она ещё до рассвета. Едва заря небо тронула, дверь в горницу будто тихо отворилась – тёплым ветром дохнуло, а следом на плечо невесомо легла рука.

– Что? Пора уходить мне? Передумал Кощей? Не удалось уговорить? – сонно сощурилась царевна, пытаясь разглядеть фигуру перед собой.

В комнате царила мгла, но заря в оконце всё же дала узнать светлый образ старушки, что почти неощутимо гладила по зелёной рябой щеке без отвращения, как дочь родную нежат.

– Вставай, красавица, – тихо проговорила матушка. – Пора тебе в твои палаты идти – приготовили.

– Палаты? – удивилась она, сонно озираясь. – А сейчас-то чего?

– Так лучше будет, девица, поверь мне, хорошо? – и жестом поманила за собой.

Василиса выбралась из-под одеяла, нашарила лапти и встала. Зябко поёжилась и шагнула к фигуре у окна.

– Ты, красавица, сейчас меня послушай, – подняла палец матушка. – За дверью Дунька Косоглазка стоит, ты за ней иди, – усмехнулась грустно: – Уж не говорливые у нас девки, ты прости. Подружки не найдёшь, но Дуньку я к тебе приставила. Ты ей приказ дай, она сделает, что нужно, аль проводит куда, как похозяйничать решишь.

Глянула в окошко на зарю и продолжила:

– Меня не ищи, собой занимайся. Тебе сейчас отогреваться надобно, так что лежи, ешь и пей. Сказки читай, аль вышивай. Хватит с тебя пока лиха, отдохнуть надобно.

– А как же? – протянула девушка. – А помочь я ж тебе обещалась, я же?..

– Успеется, – подняла ладонь старушка, – но не сейчас – позже. Сейчас в палатах своих обживайся, – глянула на тёмную башню на фоне неба и улыбнулась тепло-тепло, сама будто солнышко. Повернулась и заверила: – А Камила не бойся, не выгонит. Да только ближайшие дни на глаза ему лучше не попадайся, в башне пересиди. А дальше уж как отойдёт он, так и иди с угощением. Он-то на вид только грозный, а тепло живое очень ему надобно. А ты – красавица. Ты-то справишься – вижу.

Не успела царевна ещё что-то сказать, да и со сна не очень соображала хорошо, а старушка уже бесслышно посеменила к двери, маня за собой, и указала на выход:

– Давай, красавица. Ступай, – велела она и у самого порога остановилась. – И знай, Василиса, моё благословение есть у тебя. А дальше – уж сами решайте.

– Хорошо, – растерянно покивала девушка и потянулась к ручке.

За дверью и впрямь стояла молчаливая девка с пустым взглядом, а в руках свеча. На звук не среагировала, но едва Василиса вышла, двинулась по лестнице вниз. Царевна было за ней направилась, но остановилась и обернулась. Старушка следом так и не показалась. В темноте горницы удалось разглядеть лишь разгорающуюся зарю, что высвечивала за окошком тёмные, покрытые изморозью стены замка во дворе. Видать, отдыхать прилегла матушка.

– И верно. Столько хлопот из-за меня! – виновато вздохнула девушка. – Повезло же мне, что миловали боги и добрых людей послали.

Дунька Косоглазка послушно притормозила на ступенях, ожидая гостью, и тут же двинулась без оглядки, едва та отвернулась и сделала шаг вниз.

Шли они долго. Сперва спустились к каменной баньке, которая вплотную примыкала к этому крылу замка, чтоб Василиса наскоро умылась. Потом направились к выходу во внутренний двор. Сенной отдал царевне сапожки и набросил на плечи её полушубок, а затем с фонарём-черепом проводил через морозный тёмный двор в противоположное крыло. Едва они оказались внутри, полушубок забрали. Только вот, похоже, беспокойники не заметили, что в тёмных сырых хоромах ещё холоднее, чем на улице. Но спорить Василиса не решилась и пошла за бредущей вверх Дунькой по длинной винтовой лестнице.

Впрочем, когда поднялись до нужного этажа, она уже забыла о полушубке, что нёс следом сенной, а вытирала со лба пот и задыхалась. Мужик же, как и приставленная заложная, казалось, и не заметили, сколько ногами отмахали, а стояли себе, и ни груди не вздымалось, ни пара из ноздрей и рта не валило. Зато хоть студёный воздух тут был не таким, как вчера у Кощея, а как и бывает с мороза на рассвете – вроде и холод лютый, но хоть мёртвым себя не чувствуешь, и даже румянец задорно разливается, отогревая рябые щёки.

Оказались они на небольшой полукруглой площадке перед дверью. Сенной молча передал девке полушубок и ушаркал прочь. Василиса глянула ему вслед и аж пошатнулась – винтовая лестница тянется и тянется вниз, что посмотришь, и голова кружится. «Кабы не упасть!» – подумала она и отошла подальше от перил.

На чистых каменных стенах, что были не такими сырыми, как внизу, горели факелы. Не терем царский точно, зато и не так, как у Кощея при входе, где до потолка богатства несметные каменьями да златом сияют, будто выставленные напоказ. Дверь тоже хоть и добротная, но без изысков, только ручка красивая медная, с узорами. За неё Дунька и потянула, открывая вход в широкую светлую горницу, коих Василиса на своём веку ещё не видывала.

Как во сне прошла она вперёд, оглядываясь, да и не выдержала – присела на крышку богатого сундука напротив окна, что вширь, как счастливая улыбка вверх тормашками, тянулось и тянулось, даже руками не обхватить! Ни занавесок, ни ставень как вся душа нараспашку. Если бы не чистейшее стекло, ветра́ бы все ковры вынесли с таким-то простором!

Предрассветное зарево уже позолотило горизонт, но солнышко не спешило просыпаться. Впрочем, и сейчас чисто выбеленные стены казались яркими, будто свет дневной. Комната, как две избы, большая, круглая, тремя ступенями вниз спускалась. Дверь выходила на среднюю, по которой и прошла царевна, чтобы рухнуть на сундук. Приставленная девка уже потушила свечу, примостила её на полку у зеркала, чистого, словно омут, и пошла вниз, к накрытому столу, что светлел скатертью у подоконника.

Василиса чуть отдышалась, огляделась и увидела за спиной, на верхней ступени кровать, да такую, что вся царская семья с боярами улеглась бы! Рядом ещё сундуки, комоды и прочая мебель. Шкуры да ковры, но тоже не как у царя-батюшки наваленные, чтоб побольше да побогаче, а на своих местах всё, и одновременно будто и много, но и просторно.

Внизу, возле стола, в стене потрескивал поленьями широкий очаг. Куда дым выходил – неясно, но что топят не по-чёрному, сразу видать по чистой штукатурке. Ни дыма, ни копоти, и поленья при этом, прям как на костре открытые, язычками пламени облизывают таган, на котором чайник висит.

Косоглазка пошла туда, выдвинула стул из-под скатерти, будто приглашая присесть, а затем подняла крышку с блюда, от которого завился густой парок. Одним глазом, что прямо смотрел, мазнула в сторону царевны, коротко поклонилась и замерла в ожидании.

Василиса неуверенно встала с сундука и спустилась на нижнюю «ступень» палат. По старой привычке ещё спросонья заробела, но после опомнилась и села за стол прямо напротив середины окна, где просторы вдаль утекали. Дунька положила перед ней ложку, потом отвернулась к огню, голой рукой сняла чайник, подошла и наполнила медный богатый кубок чем-то горячим. По комнате поплыл дивный аромат иван-чая.

– С-спасибо, – сказала царевна, ещё не понимая, что делать.

От каши пахло так, что хотелось скорее взяться за ложку, но вид бледной Косоглазки, что истуканом нависала рядом, откровенно пугал.

– Дуня? – попробовала девушка, но та не шелохнулась. – Дуня, ты сама-то есть будешь?

На это девка ожидаемо отрицательно мотнула головой с тем же безразличным видом. Царевна сглотнула, поглядела на кашу, на кубок и опять на неё.

– А чаю пить хочешь? Если надобно – поделюсь, не убудет.

Но в ответ лишь такое же мотание, на что Василиса, признаться, с облегчением выдохнула:

– Ты тогда, Дуня, иди, ежели позволено, ладно? А я тут буду, никуда не пойду.

Кивать Косоглазка не стала, но, поставив чайник у огня на каменный бортик, двинулась прочь сразу же и аккуратно притворила за собой дверь. Тишина.

– И чего это я вообще? – неловко заправляя прядь за ухо, пробормотала девушка. – Беспокойнице харчи разделить предложила, как подружке какой. Ещё б спать на кровати с собой пригласила, мертвеца-то! – и передёрнула плечами. – Совсем я что-то со сна бестолковая…

И зевнула, наконец-то ощущая, что напряжение отпускает.

Руки на скатерти чуть сжались, царапнув неровными ногтями белый лён. Он приятно отдавался бархатом под подушечками пальцев. Мягкий, тёплый. Как и всё вокруг. Только сейчас, когда отдышалась, гостья смогла ощутить, как здесь уютно. И не душно, как в избе с печкой, а словно денёк летний, пахнущий травами, погостить остался.

За окном разгорался морозный рассвет, серебря инеем широкое поле перед лесом.

– Высо́ко-то как! – ахнула Василиса, вытянув шею и глядя вниз. – Словно с оврага смотришь!

Да только подобной кручи припомнить не могла, а заря уже сияла огненным светом на низких облаках. И простор какой впереди! Докуда глаз хватает – леса бесконечные вдаль уходят. Дремучие, густые, словно накрывшие землю одеялом. И будто ни единой души в этом краю, лишь птицы ранние над ветвями вспархивают, словно проверяют, скоро там солнышко появится или ещё отдыхает?

Каша пахла зазывно, и царевна принялась завтракать, глядя на дивную картину. Сначала ощущала вкус свежего молока и масла, как теплом живот наполняется, а потом как-то тяжелее пошло. Начала сглатывать, часто дышать, вздрагивать и раз даже чуть не подавилась. И только доев последнюю ложку, поняла, что плачет. Так, что аж грудь ходуном ходит, и непослушный голос крякает некрасиво, будто позвать кого хочет, да не знает кого. И свет зарева слепит глаза, наполненные прозрачной влагой, что в тарелку по щекам и подбородку катится.

Дошла. Дошла до Кощея! Добралась, выжила! Лицом к лицу стояла, ко всему готовилась! И вот уж новый день, а она жива, завтракает, зима впереди землю укрывать готовится, а ей теперь пережидать. Целую зиму жить незнакомой новой жизнью!

Почему-то Василисе казалось, что дойти до Кощея – её главная задача. И будто даже чудилось, что после неё и не будет ничего. Не думала она об этом, не до того было.

Нет, так-то представляла, да. Что без проклятья к Иванушке вернётся, улыбнётся, покружится, пока он глядит на неё восхищённо. И руки протянет, чтоб к нему прильнула. Что царь-батюшка покивает и махнёт рукой: «Да и не Лягушка ты, вижу теперь! А лебедь белая!» – и обнимет по-отцовски. Да только всё это как мечты виделось, словно будет, но не с ней, а как-то само по себе, без её участия.

И к гибели тоже готовилась, что уж? Собиралась с силами, чтоб прямо в лицо опасности смотреть, не струсить и до конца за своё счастье бороться.

А теперь – вот. Как-то всё слишком явно, по-настоящему. Дошла, посмотрела, а жизнь-то дальше двинулась, и впереди новый день спешит навстречу. А ей вкусно, тихо, спокойно, тепло, и такая красота за окном утром розовым греется, светом солнечным улыбается! И не знала-то Василиса, что так можно! Что такое вообще бывает! И каша во сто крат вкусней показалась с таким-то дивом!

Глотнула чаю, утёрла рукавом сырой нос и щёки и стала вглядываться в светлеющий горизонт. Старалась насладиться дивным зрелищем, если вдруг случится так, что больше никогда подобного не увидит, но отчего-то сердцем верилось – увидит, и не раз.

– Вот бы всегда так… Чтоб утро небо раскрасило, каша вкусная, тепло, и кто-то будил так же ласково, не чураясь, – и вздохнула: – Эх, не сообразила я, надо было настоять и матушке на помощь остаться внизу. Выспалась уж, можно и поработать. Ну да ладно, она ж, поди, лучше знает, какие тут порядки у Кощея, так что сделаю, как велено. Денёк посижу, а после попрошу Дуню, пусть и впрямь отведёт меня назад, вдруг уже можно будет?

Облокотилась на стол, положила подбородок на сплетённые запястья и всмотрелась в огненное пламя горизонта. Оно всё накалялось, ярчело, да не опасно, а наоборот – вместе с ним и вера в лучшее расцветала, словно теперь всегда Василиса будет утро встречать как сегодня старушка-хозяйка разбудила.

Внизу ещё темень, а башни коснулся первый луч. Яркий, тёплый, ласковый, как рука матери. Скользнул в окошко, погладил по спутавшимся волосам, проявив золотинки на русых прядях. Коснулся щеки, чуть задержался и прощально приобнял плечо, стараясь не нарушить сон тихо задремавшей красавицы.

***

Проснулась Василиса уже за полдень. С кряхтеньем распрямила спину, потрясла руками, одну из которых не чувствовала по локоть, и осоловело огляделась. Миска из-под каши так и стояла на столе, засохнув, что теперь не отдерёшь. Девушка виновато скривилась, думая, как мыть её теперь, но затем вспомнила, что это не ей делать. Впрочем, мертвецы не мертвецы, а тоже труд, поэтому плеснула на дно остатки чаю, чтоб хоть немного откисло, и неловко поднялась.

За окном яркое зарево сменилось серой будничной хмарью, что стопи́ла утренний иней с поля и превратила одеяло лесов в простую бурую шерсть, как у промокших дворняг бывает. Моросило и по чуть-чуть стекало по стеклу, но всё равно видно было хорошо.

Гостья прошлась по своим палатам, разыскала удобства за неприметной дверкой, что вела в отдельную крохотную комнатку, а после вернулась к столу. Повесила полупустой чайник на таган греться, поворошила угли кочергой и подбросила полено. Встала, упёрла руки в боки и огляделась:

– Теперь-то что? Чего теперь-то, а?

Впервые в жизни Василиса не знала, что делать. Работу ей не поручили, бежать уже никуда не надо. Ни прятаться, ни искать, ни даже пропитание себе добывать – всё уже есть. И чем заняться, она решительно не понимала. Не вышивать-то, в самом деле? Кому? Кощею? Да и рано пока рукодельничать, пальцы ещё после ковров да прочих заданий царских не зажили и отдавались иногда болью в проколотых подушечках. А вот сказки почитать, наверное, можно?

Книга лежала рядом с кроватью. Богатая, толстая, тяжёлая, наверно. А уж дорогая – прикасаться страшно! Девушка аккуратно взяла её и понесла вниз, к окну. Налила себе свежего чаю, села у окошка, всмотрелась в серый пейзаж и, положив том перед собой, открыла.

Не успела разобрать и первую страницу, как по замку прошёл рокот, а вслед за тем скрежет где-то внизу. Подскочила и выглянула в покрытое капельками окно.

Сначала ничего не происходило, лишь протрубил рог и стих. Но потом на дороге, что откуда-то сбоку шла, дугой огибая холм, показался всадник в чёрном плаще и на вороном коне. Даже отсюда была заметна высокая антрацитовая корона, что поблёскивала драгоценными отсветами, будто могильные огни из глазниц черепов до сих пор вокруг плясали, а у пояса сверкал навершием огромный меч. Всадник медленно двигался прочь, а вслед за ним через щепку потянулась процессия из беспокойников. И не понять из-за дождя, то ли везут что-то, то ли просто кучно идут. Но вроде как телега меж ними, а вроде и нет.

Кощей добрался до того места, откуда извилистая тропа под деревьями начиналась, по которой ночью царевна под светом колдовских фонарей шла, и двинулся дальше, но на середине поля свернул с дороги и поехал прямо по жухлой траве куда-то на юг. Беспокойники послушно сошли следом и потянулись покорной вереницей к далёкому сосновому бору. Что там и куда идут, было неясно, но царевна ещё долго видела удаляющиеся фигуры, казавшиеся отсюда муравьишками.

Как совсем не разобрать стало, отвернулась и села читать дальше. Сказка оказалась знакомая, но читать было трудно – отвыкли глаза буквы разбирать. Но, с другой стороны, это занятие успокаивало. Сидишь, читаешь, и кажется, будто вот-вот дед Тихон окликнет, попросит квасу, а после сядет на лавке, улыбнётся беззубым ртом и начнёт сказку по-своему баять. Не как написано, а как он сам помнит. И почему-то всегда интереснее у него получалось, чем в книге. И голос его Василисе нравился. Хриплый, потрескивающий, будто старый дуб поскрипывает, а она в ветвях сидит и знает, что никто её не достанет: ни собаки, ни девки злые, ни мужичьё пьяное.

Но она всё же вздрогнула, когда раздался резкий и хриплый крик с улицы, потому что он оказался не голосом деда, а протяжным вороньим карканьем. Подняла взгляд и заметила, что уже скоро смеркаться будет. По полю возвращались беспокойники, но Кощея с ними видно не было. Зато ворон по небу летал и каркал. Взлетит повыше, и камнем вниз бросается, глотку дерёт. Круг сделает и вновь крыльями хлопает, и опять кричит. «Кхар-р-р-р! Кхар-р-р-р! Кхар-р-р-р-р-р-р!» – со всех сил своих, будто выкаркать хочет всё, что душу тревожит.

Глядя на чёрную тень, что металась по небу, как осенний лист, Василисе и самой не по себе стало. Отчего-то защипало глаза, так ей было жаль ворона. Да только как поможешь, когда он там, в вышине, а она тут, за окошком? Никак. Так что лучше о себе сейчас подумать, раз больше нечего делать.

Вздохнула, утёрла слезу, послушала, как забурчал отогревшийся живот, и пошла искать Косоглазку.