8. Заложная

Девка нашлась сразу за дверью. Василиса аж вздрогнула, когда осознала, что та, похоже, всё это время стояла там, никуда не отлучаясь, на случай, если понадобится. Стало одновременно и неловко, и страшно – мертвяку-то и седмицу стоять, наверное, ничего не сделается.

– Дуня? – позвала она, и беспокойница тут же повернулась и в два шага оказалась рядом.

Аж отшатнуться захотелось! Ещё и холодом от неё повеяло, что сразу чувствуешь – не живое тут, мёртвое.

– Дуня, ты всё это время тут стояла? – не удержалась от вопроса царевна, а Косоглазка кивнула, глядя пустым раскосым взглядом куда-то перед собой.

Василиса убрала прядь за ухо, постаралась вздохнуть так, чтобы нервная дрожь не была заметна, и спросила:

– Дуня, а матушка Кощеева когда вечерять садится?

Воцарилось молчание. Девка не шевелилась, гостья ждала. В конце концов царевна догадалась, что на такой вопрос заложная не ответит, так что, почесав щёку, спросила по-иному:

– Дуня, ты можешь меня на кухню отвести, чтобы я ужин матушке сготовить помогла?

Этот вопрос оказался правильным, потому что ответила Косоглазка сразу. Правда, отрицательно, с уверенностью мотнув головой.

– Ох… – озадаченно нахмурилась Василиса, припоминая, что старушка велела ей ближайшие дни отсиживаться в башне и Кощею на глаза не казаться. Выходило, что остаётся ей действительно только сидеть и ждать.

– Дуня, – чуть погодя выдавила она, услышав, как забурчал живот. – А можешь ты принести мне поесть?..

Девка развернулась и направилась к лестнице сразу, даже не дождавшись окончания фразы, поэтому недоговорённое «пожалуйста» царевна растерянно крикнула ей уже в спину, чувствуя себя при этом очень глупо.

Вернулась в палаты и наткнулась взглядом на немытую тарелку. Всплеснула руками, подбежала к столу, прихватила её да кубок и поспешила наружу следом за прислужницей, прислушиваясь, чтоб ненароком не натолкнуться на Кощея.

Нагнала несколькими этажами ниже, и оказалось, что там от лестницы коридор идёт, а башня переходит в большое крыло, в котором своё хозяйство велось, так что спускаться аж до низу не пришлось. Беспокойница, ожидаемо, никак не среагировала на появление подопечной, но царевна всё равно с облегчением выдохнула, потому как боялась, что та развернётся и руками её отпихивать начнёт, чтоб назад шла. Прикасаться к Дуньке было страшно, пусть и не так, как смотреть Кощею в глаза.

Они прошли недлинным коридором и оказались в большой, но уютной кухне с огромным очагом прямо в центре, между столов и несколькими печками напротив окон. Там орудовало несколько крепких баб и двое мужиков. Все, судя по взглядам, беспокойники, но одна всё же выделялась. Похоже, та и заведовала кухней, потому что жесты были точнее, а глаза, не стеклянно-блестящие, а с бельмами, метались туда-сюда вполне осмысленно.

Едва гостья оказалась в её поле зрения, как та замерла, упёрла руки в боки, и впервые за весь день раздался чей-то голос:

– Кто? – подобно вою ветра проговорила она так, что аж дрожь по позвоночнику прошла и волоски на загривке приподняла.

– Вас… илиса, – сглотнув, ответила девушка, и уже смелее прибавила: – Матушка Кощеева меня в башне поселила, сказала, что могу прийти стряпать тут, как Кощей… Ну, серчать перестанет.

– Рано ещё, – ответила баба и швырнула тряпку, что была у неё в руках, на стол. – Уходи, Василиса, сами всё принесём.

– Л-л-адно… – опешив, чуть поклонилась смутившаяся царевна и хотела было уйти, но потом вспомнила про посуду, развернулась, на вытянутой руке поднесла тарелку с кубком к столу посудомойки, поставила, и только затем ушла.

Оказавшись в палатах, утёрла лоб и решила, что больше пока не будет нарушать приказ матушки. Прикрыла за собой дверь и села читать дальше. За окном смеркалось, серый день перешёл в сизый вечер и грозил бесцветной чёрной ночью. Ворон за окном чуть угомонился и хрипло каркал, похоже, откуда-то с крыши башни. Совсем уж голос сорвал, да любят они отчего-то глотки свои вот так терзать – нещадно. А этот весь день старался.

Темнело. Пришлось взять свечу – ту, что под зеркалом Косоглазка оставила – и, запалив фитиль от очага, читать с ней. Дед Тихон строго наказывал, чтоб никогда не читала в темноте. Сетовал, что когда-то давно не слушал, вот и ослеп к старости, а Василиса, хоть и жалела его, да про себя вздыхала с облегчением. Будь он зрячим, вряд ли пустил бы её на порог, когда она к нему приблудилась. Так-то потом понял, что с ней не то что-то, да виду не подал. Даже защищал от мальчишек, что дразнили! Только вот, увидь он сам, какая у неё шкура жабья, разве смог бы и дальше безбоязненно к руке прикасаться? По прошлому опыту уж знала царевна, что нет – не любят люди добрые юродивых. Он да мельничиха с Ягою – вот и все, кто лика её не чурался. А так, всем противно было…

Дверь отворилась, и вошла Дунька. Принесла поднос, уставленный всякими яствами, поставила на стол и принялась разгружать, а царевна сжалась в комочек, боясь, что беспокойница холодными пальцами её заденет. Смотрела на неё, смотрела. На то, как споро по привычке работу делает, как аккуратно пальцами блюда берёт, чтоб еды не коснуться, как рукава прижимает, чтоб не мазнуло по руке чужой, будто всю жизнь до этого так делала…

Смотрела царевна, а затем вдруг охнула и подняла взгляд на бледное лицо заложной.

– Дуня?

Та замерла, ожидая приказаний, а Василиса, стараясь не задохнуться от ужаса и нахлынувших чувств, которые и сама ещё до конца не поняла, но отчего-то знала, что они верные, негромко велела:

– Сядь, пожалуйста.

Косоглазка выдвинула сбоку ещё один стул и села, бездумно глядя в скатерть.

И правда, косая. Да не только взглядом, лицо тоже чуть кривое, некрасивое. Такие девки замуж не выходят обычно. А ежели мужской ласки всё-таки получить не повезёт, то только с хмельными и без свадьбы, что наутро плюются, проклинают и брезгливо отираются. А руки-то у девки, хоть и бледные, а видно, что работящая была. Видать, тоже старалась хоть так отплатить за доброту людскую да кусок хлеба. А её…

– Ты, Дуня, хоть и заложная, – начала царевна, чувствуя, как дрожит голос, но заставляя себя продолжать, – да всё ж таки девка живая была. И сейчас в мире Явном. Ты уж сделай мне милость. Я из простого люда, не привыкла я, чтоб прислуживали мне – сама всегда за всеми ходила, кто не против был, чтоб к вещам прикасалась.

Чуть помолчала, глядя в непроницаемое лицо напротив, и продолжила:

– Я царевною-то стала всего ничего, месяца ещё не прошло. Что подружкой ты мне не станешь, так то уже поняла, сказала мне матушка. Да только знаешь, Дуня? Попросить тебя хочу.

И, через силу, стараясь, чтобы дрожь не была слишком заметной, протянула руку и накрыла ледяные пальцы беспокойницы:

– Посиди со мной. Коли есть не можешь, так хоть вечер раздели. Мне ты не противна, и быть с тобою не в тягость мне, а хорошо. Ладно?

И она, чувствуя, что смелость ускользает, ещё и сжала ледяную одеревеневшую руку, чтобы не сдаться.

Но дальше случилось неожиданное, потому что весь день молчавшая заложная вдруг резко со всхлипом вдохнула, будто из воды вынырнула, моргнула, оглядываясь, а затем вдруг как залилась рыданиями, что аж захлёбываться стала. Завыла, закричала, запричитала. Головой в ладони уткнулась, а потом стукнулась о стол, плача так, что даже у сборщика податей слёзы бы выступили.

Василиса отдёрнула руки, перепугавшись. Сначала сидела, замерев, словно заяц, а после вскочила и наклонилась Дуньку обнять. Та лица не подняла, но руку перехватила, и внезапно ладонь оказалась тёплой.

Не успела царевна удивиться, как прикосновение стало ощущаться всё мягче, легче, и через щепку Косоглазка растаяла, будто дым, не оставив даже пятен слёз на скатерти.

– И что ж теперь-то? – развела руками царевна, глядя на пустое место. – Это что вообще было-то?

Ни служанки, ни подружки, ни того, кто хоть кивком на вопрос ответит.

Василиса выпрямилась, потопталась, затем села и начала молча есть с выпученными глазами, будто и впрямь жаба муху жуёт. Ранний ноябрьский вечер сменился ночной мглой, и в чистом, будто кристалл, стекле отражалась фигура гостьи, освещённая пламенем свечи. Но смотреть на себя она даже не думала, а пыталась осознать, что теперь делать. Так и эдак выходило, что сегодня уже поздно куда-то идти новую помощницу спрашивать. Темень стоит, а, не ровен час, ещё и на Кощея наткнёшься, так что лучше уж до утра пересидеть. А там, глядишь, и матушка пошлёт за нею.

Что случилось с Дуней, наверняка не знала, но отчего-то сердце было спокойно. Казалось, будто сделала доброе дело, да пока не понять, в чём оно заключалось. Чудеса да и только!

– Ладно, утро вечера мудренее, – вздохнула Василиса, протёрла пустые тарелки ломтём хлеба, сжевала, запила иван-чаем и отправилась почивать на царское ложе.

В эту ночь спалось не так мертвенно тяжело, как вчера, когда она умоталась и перемёрзла. Заснула быстро и крепко. Правда, посреди ночи как всегда проснулась от яростного пёсьего лая, но привычно почти сразу опомнилась, что это лишь сон, осоловело огляделась и с облегчением выдохнула. Вокруг стояла уютная мгла, а за окном шелестом накрапывал мелкий дождик.

Сначала показалось, что она в царских палатах – так тихо и непривычно было. Но белёный потолок над головой даже в темноте казался удивительно чистым, и бражкой с чесноком не воняло. Не терем – замок.

Царевна взбила подушку и улеглась назад, вспоминая, как впервые оказалась в своих новых палатах в мужнином тереме. Тогда стояла посередь опочивальни и не знала, что делать. Иванушка-то на лавке в сенях спал, как уложили его дружинники. Самой-то ни перетащить его, такого здорового, ни рядом пристроиться, как богами в первую ночь велено – больно места мало. Вот и пошла в палаты свои на женскую половину, куда девки показали. Да без слова мужниного казалось, будто без спросу забралась в чужой дом, и сейчас её схватят. Долго вокруг кровати ходила и не решалась даже присесть. Не верилось, что можно. Ей – крестьянке безродной, жабомордой, что ещё вчера вычищала свинарники за дюжину яиц им с дедом. И теперь – вот, перина настоящая, одеяло пышное, подушка с лебяжьим пухом! И всё для неё! Да и пусть девки за дверью хихикали да перешёптывались, к этому-то Василиса как раз привыкла. А вот к такому ложу и тому, что можно – нет.

Сейчас она лежала так же, как в ту ночь. На боку, подтянув колени к груди по детской привычке. Прижималась щекой к нежнейшей подушке, дивясь тому, как оно бывает, и слушала, что происходит снаружи. Только теперь спокойно было, уверенно как-то. Даже несмотря на беспокойников, которые точно где-то ходят по замку. Может, потому, что ночует она в такой кровати уже не первый раз. Может, потому, что ночь в домовине Яговой весь страх забрала. А может, потому что она наверняка знала, что сюда точно не завалится посреди ночи ни пьяный царевич, ни гонец от его батюшки. Хорошо лежалось, будто наконец-то дома она, а не у Кощея.

А под утро приснилась Косоглазка. Живая, смеющаяся. Танцевала на лугу с подружками и парнем каким-то. И так он её миловал, в уста целовал, обнимал, что сердце защемило. А та отворачивалась да улыбалась, лишь румянец на щеках яркий цвёл. И такая красивая Дуня была, что и не узнать, если бы не глаз косой, на который теперь никто и не смотрел как на изъян – все ей рады были.

Василису они не видели, плясали и пели дальше, даря разгорающееся тихое счастье в душе. А затем растворились в ярком свете солнца, что пробилось через сон и разбудило.

Заря просыпалась приветливая, радостная, будто и не лил всю ночь дождь. Лишь высокие облачка, похожие на пух из подушки, алыми росчерками плыли в синеве, становясь всё желтее под яркими лучами.

Царевна привстала на перине, сощурившись, поглядела на то, как красиво полыхает рассветное небо, а затем сделала то, о чём всю свою жизнь безнадёжно мечтала и не верила, что когда-нибудь сможет: перевернулась на другой бок и заснула обратно.