6. Матушка

Василиса обернулась, да в темноте не разглядеть, кто идёт – фонари еле теплятся с той стороны, и лишь шаги слышно. Ступали мягко, быстро, но меленько, чуть подшаркивая. И фигурка сгорбленная мелькала в отсветах зелёных фонарей.

– Ох, успела я! – раздался тихий старческий голос, едва кое-как стало видно лицо пришелицы.

Дыхание сбивчивое по-живому пар пускало, шаги замедлились, и вот перед ними старушка встала в светлом богато расшитом сарафане и ажурной пуховой косынке, как барыни носили. А вот руки, как и у царевны, сморщенные, словно у девки половой – сразу видать, что к труду с детства приучена.

Замерла старушка, пожевала губами, а после расплылась в улыбке и всплеснула руками:

– Какая красавица! Ох, Камил, ты только погляди! Настоящая краса! Краше и не видала я девицы!

Василиса сжала зубы, припоминая, как слыхала подобное от тех подруг, что сильней прочих потешаться любили. Да только эта старушка так улыбалась, словно и сама верила в свои слова. Просеменила ближе, коснулась рябой руки, а затем выше по рукавам, до плеч, и по щекам погладила, качая головой:

– Какая же красавица, Камил! Дождалась я! Столько лет уж, а всё не то. А этой девицы прекрасней и не сыщешь!

По старческой щеке скатилась слеза, и только сейчас Василиса поняла, что глаза-то улыбаются, да немножко мимо смотрят. Слепая?

– Матушка? – раздалось сзади, и латы вновь лязгнули. Кощей подошёл к ним и бережно взял старушку за руку, отняв ту от щеки гости. – Матушка, она царевна. Жена Ивана.

– Красавица она, Камил, – заверила его она. – Красавица писаная! А что царская, так то и неважно вовсе! Уж тебе-то, чернокрылый мой! – но, как-то видя непреклонность в колдовских глазах, вздохнула и сказала: – А коли слушать меня не станешь, так дай ей хоть дух перевести. Накорми, напои, переночевать в тепле позволь, в баньке попариться. Куда ж ты девицу одинокую на мороз в дальний путь отсылаешь? Ещё зима не легла, а у нас уже сани запрягают! А ей-то как без саней, голодной-холодной?

– С рассветом пусть уходит. Я и так сказал ей, что может обогреться, – упрямо нахмурился Кощей, боком став к обеим. – Погибнуть сегодня не дам, а дале – не моё дело.

– Вот и славно, вот и хорошо, – закивала старушка, радуясь, похоже, и этому, а после нащупала девичью руку и потянула: – Идём со мной, красавица. Студёный тут воздух, а я тебя к печи отведу. Согрею да употчую тебя как положено, а то лица на тебе нет, так озябла.

Василиса обернулась было на Кощея, но трон оказался пуст, и огни за ним постепенно гасли. Исчез хозяин, так и оставив без ответа. А старушка уже семенила к выходу, будто дорогу в темноте видела ясно, как днём.

У дверей их встретили те же молчаливые слуги, но уже не всем составом, а около дюжины. Матушка как давай команды им раздавать, так те и разбрелись все – каждому дело нашлось. Одни отправились баню растапливать, другие – кашеварить, третьи – палаты гостевые готовить.

– Сегодня переночуешь подле меня, голубушка, – говорила она, ведя Василису по коридору вглубь замка, когда они спустились и отправились в соседнее крыло. – А дале уж определят тебя в башню, чтоб, как и положено царевне, в своих палатах жила. Та башня – Рассветная, в ней больше всего солнца бывает, что даже в стужу лютую не так зябко. Так что, красавица, зимовать будешь в тепле.

Девушка охнула:

– Да куда ж зимовать, коли велел Кощей мне до утра убираться?

– Да не слушай его, красавица! – отмахнулась матушка, нащупала руку, погладила и улыбнулась тепло, как дед Тихон улыбался, когда Василиса ему жалилась на дразнилки. – Камил упрямый, да отходчив. А уж я знаю, как уговорить его, чтоб не гнал тебя зазря прочь. Так что не тужи, красавица, всё у тебя сладится теперь. Осталось обогреться тебе, чтоб не слегла опосля морозу с горлом больным да носом сырым, – и засмеялась.

– А Камил – это кто?

– Камил? – охнула старушка со смехом и пояснила: – Так Камил и есть – Кощей наш. Да только давай-ка потолкуем о том позже. Тебя, красавица, сейчас надобно в порядок привести, а потом уж разговоры и разговаривать.

Они миновали двери, прошли через открытый двор-колодец между высоченных чёрных башен и свернули к пристройке с косой крышей. А оттуда, уже из дверей огонёк затеплился настоящий – рыжий, тёплый, с ароматом берёзовых поленьев. И пирогами запахло так, что аж слёзы выступили, защипав щёки.

– Ох-х-х, – само собой вырвалось у гостьи, а спутница ободряюще сжала её руку:

– Натерпелась, дитя, – и покачала головой. – Ну ничего, теперь уж позади самое страшное, не дам я тебя в обиду никому, красу такую.

Чуть оказались в сенях, старушка велела раздеваться до рубашки. Вещи забрали слуги, а провожатая провела дальше в светёлку, там вручила кружку с кипячёным молоком и проследила, чтоб подопечная до дна выпила, а затем, как и положено, в баньку по соседству отправила.

Когда Василису отпарили молчаливые бабы, одна из которых всё время вбок голову отворотить норовила, а другая живот придерживала, девушка уж думала, что не дойдёт назад – так разморило. Умаялась после длинного пути и всего пережитого. Но пришлось собраться с духом и отправиться к Кощеевой матушке, что поджидала в горнице, где постелили для гостьи, а заодно и ужин поздний накрыли.

– Я-то, Василисушка, уж не той силы уже, – грустно улыбаясь, пожаловалась старушка, кивая на стол. – Стряпать-то могу, да всё ж лучше у них получается-то. Камила разве что радовать пирожками пытаюсь, чтоб совсем не захолодел, но всё реже с годами получается.

Гостья, что облачилась в хозяйскую чистую рубашку до пят, тем временем расчёсывала короткие бабьи волосы и молчала, не зная, что ответить на такое, чтоб не обидеть. Как про возраст тут не спросишь, а всё равно получится, что старухой обозвала. Да собеседница словно мысли её читала и продолжила сама:

– Мне, красавица, лет уж больше по три раза, сколько отведено было. Я-то живая сама пока, да на Калиновом мосту стояла. Не смог Камил отпустить меня, не дал на ту сторону ступить и назад вернул. Вот с тех пор я уж почти век здесь, с ним. Слежу, чтоб чернокрылый мой совсем облик человечий не потерял, а то как ему одному среди беспокойников этих?

– Беспокойников?! – воскликнула царевна и аж гребень уронила.

– А ты ж чего думала, а, красавица? – усмехнулась старушка. – Живых тут и нет почти. Я, да ты, да сынок мой. А беспокойники с той стороны идут, вот Кощей и даёт им выбор: служить аль назад возвращаться. Те, кто назад возвращаться не хочет, у нас остаются и службу служат, покуда время не придёт смириться.

– Так то и впрямь заложные были?! – сглотнула Василиса, сжав гребень так, что зелёная рука аж побелела, а трещинки на заветренных запястьях вновь закровоточили.

– И заложные есть, куда ж без них? – закивала матушка. – И упыри, и вурдалаки, и даже иго́шенька есть у нас. Так что, ежели плач услышишь, не подходи, пусть плачет. Шалит он так, тешится, нравится ему.

– Игошенька? – похолодела девушка. – Это чей же?

– Дак знамо чей, – пожала плечами старушка и принялась рассказывать: – Давно это было, полвека уж как. Приблудилась к нам как-то девка на сносях. Говорит, мол, погнали меня восвояси, идти некуда, жить не на что, родня знать не хочет. А отец ребёнка – не супруг ей, а разбойник. Без свадьбы взял её, а после уехал не оборачиваясь. Плакала, жалилась, да некрасивая она была. Камил меня тогда не послушал, дал приют ей. Да и я-то – ну куда? Пусть и не красавица, да как с таким-то животом на мороз выгнать? И у меня сердце не железное…

– И что же? – не выдержала паузы Василиса, когда старушка прервалась на то, чтобы глотнуть из своей кружки. – Дитя мёртвым родилось?!

Матушка сжала морщинистые губы в улыбке, покачала головой и ответила:

– Живёхоньким, на весь замок крику было! Хорошее дитя уродилось, здоровенькое, румяное. Даже Камил повеселел, пожаловал ей тогда и шубу, и брошь драгоценную. Да только она, как дитя сбросила, ещё некрасивей стала. Где сокровища его лежат, углядела, момент улучила и целый сундук с каменьями да монетами хвать – и дёру. А на дитя рук и не хватило уже.

Царевна прижала ладошки ко рту и охнула, а старушка продолжала:

– Я младенчика отыскать вовремя не успела – старая ж, глаза не видят, а замок у нас большой. Уж заиндевел весь, когда в углу нашла. Зато после этого игоша у нас завёлся – всё ж радость, хоть такое дитя в доме.

И сложила морщинистые руки замком на груди с таким благостным выражением лица, что Василиса поёжилась. Уж чего-чего, а игоше радоваться только в Кощеевом замке и могут!

Стараясь не думать о том, где сейчас затаился демон, Василиса встала, подошла к застеклённому по-богатому окошку без занавесок и выглянула в темень. Ночь кромешная, лишь кое-где меж чёрных башен видно чуть более светлое серое холодное небо. И только далеко наверху вдруг, как звездой, огонёк в башне напротив сверкнул.

– А что же Кощей-то? – спросила она, вглядываясь в едва заметный отблеск. – Отчего Камилом зовёшь его, матушка?

– Так имя его, – как несмышлёнышу ответила старушка и пояснила: – Нынешнего Кощея. До него другой был и после новый придёт.

– А как же так-то? – в недоумении обернулась девушка. – Я ж думала, что он как Яга! Появился в незапамятные времена и с тех времён так и живёт на свете. Аль нет?

– Так то Яга! – морщинистая рука махнула куда-то, где, по всей видимости, находился юг. – А у Кощея другая задача – он Явь от Нави стережёт. По эту сторону речки Смородины стоит, а по ту – Змей Горыныч.

– Горыныч?! – ахнула царевна, а собеседница глянула в её сторону чуть осуждающе и велела:

– Ты ужинать садись, а то стынет всё! Голодная, небось, а тебе силы нужны опосля холоду такого! Разболеешься же, дитя! А пока ужинаешь, слушай дальше.

Пришлось подчиниться и усаживаться за богато накрытый стол. И не то чтобы не хотелось есть Василисе, да как-то казалось, что не полезет кусок в горло после всего. Впрочем, едва она первую ложку в рот отправила, как все печали померкли, отошли, будто спрятались, и дальше она уплетала за обе щёки, пока старушка рассказывала:

– Кощей наш от беспокойников мир охраняет. С этой стороны, с Явной. А Змей от тех, кто раньше срока в Навь сунуться пробует. Так что нельзя Кощею бессмертным быть, он из смертного рода приходить обязан. А чтобы Кощеем стать мог, на Калиновом мосту побывать надобно. Да только так, чтобы на мост ступить, но на ту сторону не пройти, а вернуться.

– Это что же? Как ты, матушка? – охнула гостья, а та подтвердила:

– Почти, красавица! Только вот мне срок пришёл, и я уж уйти хотела, да не пустил меня чернокрылый мой. А Камил сам трижды туда в юности не своей волей отправлялся и трижды по своей воле возвращался, – и с гордостью покачала головой: – Ох и крепкий воин был! Ничего не страшился! Никому не сладить с ним! А как мечом махал – целые рати замертво падали! Мормагоном прозвали его за это. За это, да за то, как от смерти уходил трижды.

– Мормагоном? Мормагоном-воеводой? – охнув, нахмурилась девица. – Неужто тот самый это Мормагон?! Слыхала я про него как-то от деда своего. Сказку баял про богатыря, что саму Марену одолел. Книгу показывал, в которой написано, а она старая-старая… Неужто про него?!

Голова в пуховом платке меленько закивала:

– А про кого ж ещё? Про него са́мого! Не всяк со смертью играть решится, а Камил играл, да с честью каждый бой выигрывал! – и с гордостью улыбнулась, но затем, помрачнев, вздохнула. – Только вот за каждый раз потом пришлось родне его расплатиться… Он-то богатырём знатным уродился, с отрочества в битвах тешился, а как отца и мать его Марена прибрала – как отрезало. Заперся в тереме и в науку ударился, за книжки засел. А через год дружину распустил, меня в сани усадил и за тридевять земель к тогдашнему Кощею в ученики подаваться и поехал. С тех пор тут мы.

– Так как это так-то? – задумчиво развела руками девушка. – Толкуешь, что мать его умерла… А коли та – мать, то ты тогда кто?

Старушка улыбнулась так, что аж морщинки лучиками из уголков глаз прыснули, будто маленькие солнышки зажглись.

– Я-то? А я-то кормилицей ему буду. С пелёнок растила, каждую беду вместе проживала, быть сильным и честным учила, чтоб не сгубила его обида, – и старушка, нащупав, почему-то погладила царевну по зеленоватому запястью. – Хорошим он ребёнком был, славным, – а затем, чуть погрустнев, вздохнула: – Я своих так и не понянчила. Трижды на сносях была, и трижды ещё в утробе Марена забирала… Так что Камил мне, пусть не по крови, да сын родной. Нет у меня родича ближе.

– Да что та кровь? – сморщилась Василиса, с ненавистью глянув на рябую зелёную руку под белой в благородных пятнышках старости. – По крови одно лихо от них и видишь. А без крови может случиться, что родней и не сыщешь! – и замолчала, чувствуя, как першит в горле, а глаза щиплет, потому как первым делом не про мужа своего подумала, а про покойного деда Тихона.

Стало стыдно. Но Иванушка всего-то ничего знал её, так что, может, и правильно? Они ж и не сватались как положено, и не готовились почти. Ни приданого, ни даже благословения родительского Василиса не получила, так что куда уж? Все традиции попрали в угоду воли царя, оттого и не пошло на лад сразу.

Да и в первую ночь всё нарушили: супругам же положено вместе быть! А как она могла, коли все с первой и до последней напролёт царские указы исполняла, а днём или спала, или новые задачи получала? Вот и не успела всем сердцем прикипеть к родному. Как скучать-то, коли даже ложе ни разу не разделили? А теперь когда уж свидятся?..

Старушка тем временем, слепо нашаривая на столе кружку, продолжала:

– Вот и Камил с кровной-то матерью не сильно ладил, – вздохнула, отпила и покачала головой. – Так-то любил безмерно, почитал, да только видались они редко. Батюшка его тоже – в походах да делах, некогда ему с сыном возиться. Вот Камил и рос сам по себе, что бурьян. Да как бурьян непобедимым и вырос. Его рубишь, а он знай себе растёт, да ещё крепче!

Василисе вспомнился образ колдуна, что возвышался над нею, подобно грозному истукану, и кивнула. По двору прошаркал кто-то с факелом, свеча качнула огоньком, а матушка, вздохнув, качнула головой в такт.

– Братьев-сестёр не послали Камилу боги, – продолжила она. – Из всей родни кровной лишь батюшка с матушкой и были. Да дядя по отцовской линии. За него и пошла мать его, как отца отравили, да недолго в супругах ходила – высохла вся и померла. Вслед за любимым в Навь отправилась, как и положено верной жене, что одного мужа навсегда выбирает. Камил после того в тоске совсем погряз, вот дядя к рукам и прибрал всё быстрей, чем опомнились. А как поняли, что всё уж, так и уехали к Кощею. А тот выучил наследника себе да и поставил на пост, а сам прахом рассыпался, вот и остались мы с Камилом одни самые близкие на всём свете.

– Выходит, что так-то сирота Камил-то? – взглянула Василиса на горящее огоньком окошко в вышине.

– Любой Кощей – сирота, – отмахнулась старушка. – Хочешь не хочешь, а по долгу службы положено всех пережить, так уж боги решили. Век человечий недолог, да ярок. А у Кощея, знай, одна задача – на страже стоять да мост охранять. В людском-то царстве своим чередом дела бурлят, поколения сменяются, а тут у нас из века в век покой, нет нам дела до людских страстей, и хорошо.

– Это как же так-то? – развела руками девушка, чувствуя свернувшуюся под горлом жалостливую печаль. – Это что же выходит? Весь век сидеть одному с беспокойниками да мост сторожить? А как же?.. – и она осеклась, вспоминая просьбу Яги, ради которой пришлось ночевать в колдовской домовине. – Это что же? И не погулять, и на пир не съездить, и дальние края не увидать?

– Ну почему же? – улыбнулась собеседница. – Вполне Кощей в праве и отдых себе устроить. Разве что отлучаться надолго не может, а так много чего ему подвластно и в этом царстве, и в прочих. Он же колдун всё-таки, а колдовство такие двери открывает, что смертному и не снились. Да только… – и опять вздохнула, – не до того Камилу. Сила Кощеева много жизни съедает. А он столько лет всего себя отдаёт, что как бы сам прахом не осыпался. Вот я и пеку пироги, покуда руки не отнялись от старости. Чтоб сердце теплом людским отогрелось и живым билось подольше.

Василиса оторопело взглянула на пустую тарелку, потом на узловатые пальцы, что едва заметно тряслись от старости, и как-то так грустно ей стало, что аж в груди защемило.

– А могу я, – начала она, осеклась, оробев от собственной смелости, но потом решительно продолжила: – Могу я помогать тебе, матушка? У меня-то руки крепкие, сильные, труда не боюсь, пироги печь любые умею, меня даже царь-батюшка хвалил на весь терем! – и тут же заверила по привычке: – Что кожа жабья у меня, так то не чурайся, не заразная! Я только на вид страшная, а так хоть кусай – не позеленеешь. Меня помощницей даже Яга брала и потом хвалила, так что толк от меня есть. Вдвоём-то точно полегче будет, а?

– Говорю же, – нащупала её пальцы улыбающаяся старушка и сжала, – красавица ты. Красавица писаная, не встречала я девицы краше!

Василиса хотела было возразить, да собеседница махнула рукой:

– Спать ложись, красавица. Ночь на дворе поздняя. Давно пора тебе уж! Намаялась, находилась, намёрзлась. До нашего краю добраться не всяк богатырь может! Даже навьими тропами. Так что теперь спи крепко да сладко и ни о чём не тревожься. Камила я уговорю, чтоб оставил тебя. До весны будешь у нас жить, а там уж вам с ним решать, не мне.

В кровать Василиса ложилась, стараясь не постанывать от наслаждения. И пусть у Яги намедни ночевала, но отчего-то казалось, будто тысячи вёрст те сама прошла, а не благодаря колдовству – так устала. Поглядела лишь в окошко, но ничего не увидела в кромешной тьме. Зевнула, натянула одеяло и только услышала, как тихо притворила дверь старушка, оставляя её одну.