20

Они лежали и молча смотрели в потолок. Он гладил её по руке. Временная идиллия заглянула в гости.

– Лилит, ты боишься смерти? – неожиданно спросил Левиафан. Лилит повернула голову и посмотрела на него. Он смотрел вверх, и его взгляд был какой-то пасмурный.

– А почему ты спрашиваешь? – ответила Лилит вопросом и тоже посмотрела наверх, как будто там было что-то интересное помимо потолка.

– Ты знаешь, тогда в 1554 году, когда я умирал, мне было действительно по-настоящему страшно. Ты не представляешь, какие это ужасные чувства. Как будто кто-то тебя опустошает, вытаскивает что-то из тебя, что-то жизненно важное, а ты так не хочешь отдавать это «что-то», но у тебя нет другого выхода. Лилит, это так жутко – понимать, что костлявая рука копошится у тебя внутри тела, и она что-то ищет, ищет… Страшно осознавать, что вот он – конец, всё, уже ничто не важно, больше ничего нет. В тот момент я радовался только одному – тому, что моей матери уже не было в живых. Я представить не мог, какого ей было бы потерять любимого сына… А ещё я чувствовал, как остывало моё тело, как из него уходила жизнь, а я так не хотел с ней прощаться. Я очень люблю жизнь, поэтому для меня умереть – это самая страшная фобия. И самое забавное, когда я понял, что назад дороги нет, только смерть впереди, у меня не пробежала вся жизнь перед глазами, даже её часть. Просто чернота и немощность, трясина и жуть, которая засасывала меня с головой. Странно, но когда ты теряешь близкого человека или любимое животное, то перед глазами мчатся светлые образы проведённых, не то что дней, а даже секунд с этим существом. И знаешь, когда я очнулся, я судорожно начал глотать воздух. Я понял, что жив, и не знал, кого благодарить за это. Лилит, смерть – очень страшная вещь для меня, хоть я и пережил её, но отголоски того вечера до сих пор в моей памяти. Я всё время вздрагиваю, когда вспоминаю об этом…

– Я никогда не задумывалась о смерти на таком уровне. Мне кажется, что я не смерти боюсь, а умирать с болью. Боль – вот что меня пугает. Смерть – это раз и всё, тебя больше нет, а боль – это мучения, которые неизвестно сколько протянутся, перед тем как случится «раз и всё». Мне страшно даже подумать о том, какого это, когда душу рвёт предсмертная боль. Я не могу сказать, что я очень люблю свою жизнь. Она скучна и однообразна, она ничего не стоит, как и жизни многих из нас. Я просто живу, потому что меня родили. Изо дня в день, изо дня в день – всё одно и то же, и я почти смирилась с этим. Почти. Это одна из причин, почему я хотела присоединиться к тебе. Ты можешь веселиться, Левиафан, ты позволяешь себе наслаждаться жизнью, а я позволяю себе существовать. Для тебя страшна смерть… А для меня – существование. Это нельзя назвать жизнью, потому что жизнь дана для чего-то, а когда ты не видишь, для чего (возможно, этого даже и нет), это становится существованием, как у растения: ешь, пьёшь, спишь – такой своеобразный круговорот людей в собственном цикле сознательных дней. И ещё, если бы у меня была вечность, я бы нашла, чем её заполнить, потому что, зная, что всё, что я делаю, не напрасно, всё это даст опыт, и тебя на самом интересном этапе жизни не загребут руки смерти. Я бы научилась играть на скрипке, выучила бы японский, стала бы рисовать…

– А почему ты этого не хочешь делать сейчас? Ты же живёшь сейчас, на японский и на скрипку тебе хватит времени, – сказал Левиафан.

– Знаешь, мой характер перфекциониста не позволит. Если я что-то хочу выучить или чему-то научиться, то я должна сделать это идеально. Если это скрипка, то я буду владеть ею в совершенстве, а для этого восьми лет мало… Моей жизни мало на то, чтобы научиться всему, что я хотела бы. А если бы мне надоело быть вечной, я бы убила себя, – Лилит посмотрела в угол потолка.

– Нет, Лилит, ты бы не убила себя! Раз ты боишься боли, ты не смогла бы убить себя в огне, потому что это ужасно больно! Я бы тебя тоже не смог убить, потому что… люблю, – похоже, потолок им нравился всё больше и больше. Они смотрели на него, не отводя глаз.

– Левиафан, ты прожил почти пятьсот лет… скажи мне, ты встречал истинную любовь? – спросила Лилит. – Ты когда-нибудь любил по-настоящему?

Левиафан оторвал взгляд от полюбившегося потолка и посмотрел на неё.

– Любовь, Лилит, и любил ли я? Хм… Величайшие умы, за всю историю существования мира, так и не смогли дать адекватное определение этому неоднородному чувству. Каждый человек испытывает различные чувства и эмоции и называет это любовью. А они такие разные, эти чувства, Лилит! – зажмурился он. – У каждого они свои, не похожие на чувства других. Невозможно найти двух людей с одинаковыми чувствами. Допустим, одна девушка живет с богатым полупенсионером, Лилит, для неё это любовь, а другая бедная, и живёт с бедным – и для неё это тоже любовь.

– Мне не нравится слово «любовь». Как помпезно оно звучит, и я не знаю, что это такое. Вот мне с тобой хорошо, иногда я тебя понимаю, уважаю, мне приятно с тобой находиться, и мне плохо, когда тебя нет рядом. Ты как маленькая частичка меня, которая блуждает где-то, а я очень беспокоюсь за частичку себя, Левиафан. Это можно назвать любовью? – Лилит взглянула на него.

– Не знаю, Лилит… Я осознал, насколько сильны мои чувства к тебе, когда понял, что я готов умереть за тебя. Но я очень боюсь этого. И честно говоря, мне бы не хотелось умирать, так что постарайся не вляпаться в какую-нибудь глупость, – Левиафан улыбнулся и чмокнул её в руку.

– Следовательно, ты считаешь, что любить по-настоящему – значит, переступить через свои страхи?… Но ты не можешь переступить через свою гордыню, Левиафан! Получается, что страх – это фигня по сравнению с твоей гордостью? Забавно, как бы сильно ты не любил, ты готов умереть, но переступить через себя в ссоре ты не можешь… Ты очень интригующее создание. Ты манишь к себе, а потом отталкиваешь и снова ласкаешь. Твоя сущность – это власть над всеми, с кем ты общаешься, ты пытаешься превзойти меня во всём. Удивительно, что ты ещё не писаешь сидя, лучше, чем я.

– Откуда ты знаешь? – рассмеялся Левиафан.

– Да я даже такому поступку не удивлюсь. Ты игрок и в жизни, и в любви. Я, наконец-то, это поняла! Ты играешь со всеми в жизнь, но я… я нечто большее, чем просто все в твоей жизни. Со мной в любовь… Тебе интересно именно со мной играть, потому что я такая же. Я позволила начать эту бесконечную партию. Мне кажется, что всех этих чувств вообще нет, что всё это сплошная иллюзорность, графика для действий. Играть роль легко… Но где ты настоящий, Левиафан?

– Этот же вопрос я задавал тебе, спрашивая о твоей внутренней идеальности, Лилит. Я почти готов сам ответить на свой вопрос. Гордыня и месть – вот два твоих спутника в жизни. Лилит, мы два сапога – пара. Хм, я, наверное, не потерпел бы в вечности ещё одного такого ублюдка, как я, только в женском обличии. Любовь всё-таки слепа! Зачем надо было, чтобы мы узнали о существовании друг друга, Лилит? Мы с тобой одинаковые, только пол разный. Как нам с тобой жить и не играть при этом? Ты сказала, что твоя жизнь – скучна и однообразна, точнее существование, как ты выразилась. Так я здесь… Я здесь, чтобы дать тебе возможность чаще думать, разнообразить и разбудить твою жизнь, Лилит! Я здесь, чтобы помочь тебе снова стать хозяйкой твоей собственной зарождающейся жизни. А ты здесь, чтобы помочь мне скоротать мою вечность любовью и человеческим теплом, – глаза Левиафана загорелись при слове «тепло». Лилит поняла намёк этих искорок в его глазах и вскочила с постели.

– Нет! Левиафан! Нет! Прекрати меня кусать! – кричала она в углу, приближавшемуся к ней вампиру. Лилит попыталась проскочить мимо него, но это ей, конечно, не удалось. Он поймал её. Лилит смеялась и пыталась вырваться.

– А… Хватит! Ой, щекотно! – подавливая смешки, верещала она. Ребята, сидя на кухне, переглядывались друг с другом с удивлением.

– Как это мило! Они кусаются! – наконец дошло до Жаклин.

Лилит вырвалась и прибежала на кухню. Мужчина за ней. Она попыталась спрятаться за Жаклин. Левиафан бросился к ней, естественно, сшиб обезумевшую Жаклин. Она с грохотом упала на пол. Лилит побежала вокруг стола, хохоча, как маленький ребёнок. Следом за Жаклин на пол полетел Марк, но он ещё предварительно ударился лбом об стол. Анри, увидев, что Лилит с выпученными глазами летит на него, решил сам встать и сесть на пол рядом с друзьями. Стул без Анри понравился Лилит больше, чем с ним. Она схватила его и кинула за спину, как бы перегораживая путь Левиафану. Анри не удалось избежать физического ущерба: пока Лилит швыряла стул в вампира, ножка стула задела щеку Анри. Бегущие взрослые дети начали второй круг вокруг стола.

– Ай, Левиафан! Отстань! – вопила сквозь смех Лилит. Жаклин не растерялась и схватила мимо бегущего Левиафана за ногу, он растянулся на полу, ударившись лицом. Лилит остановилась и начала так смеяться, что Левиафан позеленел от злости. Он должен был поймать её – это было дело принципа! Если бы на кухне никого не было, он бы давно уже это сделал. А при всей этой толпе знакомых ему пришлось бежать, как обычному человеку, а он уже давно отвык так бегать. Жаклин тоже смеялась. Вот только Марк и Анри сидели с изумлёнными лицами.

– Лилит! Ну-ка стой! – крикнул Левиафан, поднимаясь с пола.

Лилит побежала вперёд. Он опять за ней. Эти двое сшибали всё на своём пути.

Жаклин, не на шутку перепугавшись за своё здоровье, решила выползти с кухни, пока они что-нибудь не опрокинули на неё. Она начала ползти по-собачьи в сторону двери, в это время Левиафан наступил ей на руку.

– Скотина! – заверещала она. Левиафан, с перепугу обернувшись посмотреть на неё, забыл при этом остановиться и, споткнувшись о ножку стола, снова оказался на полу. Лилит, увидев всю картину на кухне, побежала в ванную, ей казалось, что она лопнет от смеха.

– Выходи! – раздался звучный голос Левиафана за дверью.

– Не-а! – ответила Лилит.

– Лилит! Ну, пожалуйста, выходи, дорогая! – уговаривал её Левиафан. Дверная защёлка щёлкнула, и приоткрылась маленькая щель в двери.

– Нет, Левиафан, не выйду! – сквозь эту щель на него смотрел зелёный глаз. Но такого маленького отверстия было достаточно, чтобы Левиафан просунул пальцы и открыл дверь. Лилит отпрыгнула к раковине, бежать ей было некуда. Он поймал её, крепко обнял и поцеловал.

– Вроде успокоились… – сказала покалеченная Жаклин.

Ребята снова сели за стол. Лилит и Левиафан, натискавшись в ванной, тоже пошли к столу, но она, не заметив разбитого фужера, наступила на стекло.

Осколок почти целиком вонзился Лилит в пятку. Девушка взвизгнула и упала на пол, схватившись за ногу. Все смотрели, как из раны течёт алая кровь, как она омывает торчащий из раны кусочек стекла.

Лилит же смотрела за Левиафаном, который не отрывал глаз от струящегося жизненного напитка. Она в данный момент ожидала от него чего угодно. Эта неопределённость пугала её даже больше, чем боль в пятке.

Его взгляд на рану, на кровь – взгляд убийцы, смотреть, не отрываясь, и глотать слюни так утончённо мог только Левиафан. Внезапно, как будто что-то вытащило его из оцепенения, и он кинулся к девушке, схватив за ногу, при этом чуть не сломав её. Левиафан начал извлекать осколок.

– Ай! Больно! – вскрикнула Лилит.

– Ну, я бы удивился, если было бы приятно, – пробормотал он, – хватит дергать ногой, я не могу зацепить его! – приказал он.

Левиафан всё же старался извлечь стекло как можно более осторожно, насколько это вообще было возможно. Он рассматривал ранку, словно проработал хирургом лет двадцать пять, и осторожно нажимал вокруг неё, видимо, для того, чтобы стекло пошло назад. Лилит морщилась и кряхтела.

– Фу! Я не могу на это смотреть! – нервничая, воскликнула Жаклин и выбежала из кухни. Лилит тоже отвернулась и с грустной улыбкой посмотрела на Марка и Анри.

– Лилит! Не выходит это стеклышко! – сообщил Левиафан, пряча в другой руке окровавленный осколок. – Придётся везти тебя в больницу, надо резать, а то загноится, а потом всю ногу отрежут.

– Что?! – заверещала она. – Я не хочу в больницу! Я боюсь врачей! Левиафан, сделай что-нибудь! – потребовала она. Внутри Левиафан умирал от смеха. Он никак не мог удержаться, чтобы не подшутить в этот момент. Он подумал, что это наилучший момент для шутки.

– Я провожу ребят и вернусь, что-нибудь придумаем! – пообещал он. Лилит посмотрела на его лицо: «Что за странная ухмылка? Что ты опять задумал?», – подумала она про себя.

Через пять минут он вернулся, на его лице была всё та же ухмылка, только теперь более явная. Он присел, взял за пятку и начал внимательно рассматривать ранение.

– Левиафан, что там? Что происходит? – спросила Лилит, нахмурив брови.

– Тс… – щёлкнул языком он. – Всё плохо, Лилит. Стекло ушло так глубоко, что его даже не видно… Без хирургического вмешательства, боюсь, нам не обойтись, – сказал он с очень серьёзной физиономией, едва сдерживая смех.

– О, Боже мой… Боже мой! – Лилит начала причитать. – Я не могу ехать к врачу… пусть там остаётся, чёртово стекло!

– Но, дорогая моя, в таком случае ты просто не сможешь ходить, ты даже не сможешь наступить на эту ногу! – возразил вампир. Лилит кинулась к нему в объятия, зарыдала и возобновила мольбы.

– Миленький мой, пожалуйста, ну, сделай что-нибудь! Ну, хоть что-нибудь! Я прошу тебя! – захлёбываясь слезами и соплями, умоляла она.

– М-м-м… как приятно… люблю, когда женщины так просят… – блаженствовал он, гладя её по голове. – Была бы ты всегда такая нежная, такая женственная и хрупкая…

– Пожалуйста… – истерика не прекращалась.

– Ладно, Лилит! – вздохнул он. – Хорошего понемножку… Успокойся, дорогая, я уже давно вытащил осколок! – оскалился Левиафан. Лилит медленно подняла голову, изредка всхлипывая, замахнулась и ударила его по плечу с такой силой, с какой только могла.

– Ой! – поежился он.

– Левиафан, когда клетки человеческого организма умирают, скажи мне, клетки мозга тоже умирают? И все бедные вампиры остаются без мозгов, или такая бездна только тебя постигла? – глубокомысленным тоном спросила она, и, не удержавшись, треснула его ещё раз. Левиафан не выдержал и засмеялся.

– Дорогая, я искуплю свою вину! – радостно вскрикнул он. – Я вернусь через два-три часа! Хорошо?

– Ты опять пойдёшь кого-то есть? – уныло спросила Лилит.

– Нет! У меня есть идея получше! – интригующе крикнул он и исчез.