– Тише! По местам!

Минут через пять толпы рассеялись, порядок восстановился и наступила торжественная тишина. Классные дамы и учительницы вместе заняли свои места, но покамест все еще чего-то ожидали. Неподвижные на длинных скамейках, восемьдесят девушек сидели друг подле друга с вытянутыми шеями и глазами, обращенными на дам. Выстриженные под гребенку, без малейших следов локонов или кудрей, они представляли странное и даже печальное зрелище в своих узких сереньких платьях, затянутых шнурками у самого горла и украшенных спереди, пониже груди, голландскими карманами, выступавшими вместо рабочих ридикюлей. Толстые шерстяные чулки и неуклюжие деревенские башмаки, застегнутые медными пряжками, довершали этот фантастический наряд, придуманный изобретательной головою господина Броккельгерста. Все девицы, особенно взрослые, казались чрезвычайно безобразными, хотя некоторые из них, без этого шутовского костюма, были бы очень миловидны.

Из классных дам ни одна мне не понравилась. Одна была слишком толста; другая шагала, как солдат; бедная мисс Миллер, несмотря на свою дородность, имела вид усталый и изнуренный. Еще я продолжала делать свои наблюдения, перебегая от лица к лицу, как вдруг вся школа без всякой команды поднялась на ноги, приведенная в движение какою-то невидимою силой.

– Что бы это значило? – спрашивала я сама себя, и, прежде чем успела решить этот вопрос, все классы опять уселись по своим местам. Глаза девиц были теперь обращены на один пункт; следуя этому общему направлению, я увидела особу, которая встретила меня в прошлую ночь. Она стояла в конце залы подле камина и молча, с многозначительным видом обозревала два ряда девиц. К ней подошла мисс Миллер, предложила какой-то вопрос и, получив ответ, стала на свое прежнее место и сказала громко:

– Старшая первого класса, принесите глобусы!

Между тем как это повеление приводилось в исполнение, вошедшая леди медленными шагами выступила на середину залы. Вероятно, во мне слишком развит орган почтительности, потому что и теперь еще с поразительною ясностью я представляю благоговейное чувство, с каким мои глаза следили за ее шагами. Она была высока, стройна, прекрасна; большие черные глаза, быстрые и проницательные, возвышали белизну ее широкого чела; густые темно-каштановые локоны картинно рисовались по обеим сторонам головы; на ней было черное бархатное платье испанского покроя, и на широком ее поясе блестели золотые часы. Черты ее лица, прозрачного и бледного, могли служить образцом правильной женской фигуры, и весь ее облик имел величественный вид. Такова была мисс Мария Темпл, директриса ловудской школы.

Заняв свое место перед двумя глобусами на круглом столе, мисс Темпл собрала вокруг себя старший класс и начала давать урок географии. Младшие классы поступили в распоряжение других учительниц: дети повторяли историю, грамматику, катехизис, и эти занятия продолжались около часа. Следовали затем каллиграфия, арифметика и музыкальные уроки, которые мисс Темпл преподавала сама старшим ученицам. Продолжительность каждого урока измерялась часами, которые наконец пробили двенадцать. Директриса встала.

– Мне надобно поговорить с детьми, – сказала она.

Шум, начавшийся после окончания уроков, прекратился; девушки притихли, и мисс Темпл продолжала:

– Сегодня был у вас завтрак, который вы не могли кушать. Вероятно, вы голодны. Я заказала для вас полдник, и вы получите сыр с белым хлебом.

Классные дамы переглянулись и посмотрели на мисс Темпл с величайшим изумлением.

– Это я беру на свою ответственность, – прибавила она объяснительным тоном и поспешила выйти из залы.

Немедленно принесли хлеб и сыр, и каждая из девиц получила свою порцию. Проголодавшаяся школа была в восторге и от души благодарила мисс Темпл. Затем был отдан приказ разойтись по саду; девицы надели фризовые салопы и соломенные шляпки, стянутые коленкоровыми шнурками. В таком же костюме и я, увлеченная общим потоком, вышла первый раз на открытый воздух.

Сад представлял собой обширный участок, обнесенный высокими стенами. На одной стороне возвышалась крытая веранда, и по краям ее были расположены маленькие клумбы, где девицы в летнее время занимались садоводством. Весной или осенью эти клумбы с цветами и всякой зеленью, вероятно, выглядели эффектно; но теперь, в конце января, все было мрачно и уныло. Я дрожала от холода и едва могла смотреть вокруг себя: дождливый и туманный день вовсе не годился ни для прогулки, ни для гимнастических упражнений. Старшие и более сильные девушки играли и суетились на открытом воздухе; все остальные, большею частью худые и бледные, искали спасения на веранде, и некоторые из них покашливали довольно часто.

Никто со мной не говорил, и я стояла одна, в стороне, прислонившись к столбу веранды; но по привычке к чувству отчуждения я не слишком тяготилась своим одиночеством среди незнакомых людей. В голове моей толпилось множество мыслей, сбивчивых и неопределенных. Я едва могла понять, куда занесла меня судьба; Гейтсхед и вся моя прошедшая жизнь, казалось, удалились от меня на бесконечное расстояние; настоящее рисовалось для меня в странных и неопределенных формах, будущее представлялось неразрешимой загадкой. Я попеременно смотрела то на этот монастырский сад, то на высокое здание училища, серое и ветхое с одной стороны и совершенно новое с другой. Новый корпус, где помещались дортуар и красная зала, был освещен узкими готическими окнами, как в старинной церкви, и над главной его дверью, на каменной доске, была следующая надпись:

ЛОВУДСКИЙ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ

Сие здание сооружено усердием и старанием Наумы Броккельгерст, да служит оное на вечные времена рассадником истинного любомудрия в юных умах и сердцах.

Несколько раз перечитала я эти слова и никак не могла добраться до настоящего их смысла. Я не понимала, что такое «любомудрие», и не умела отыскать связь этого слова с ловудским институтом. Звук сухого кашля позади заставил меня поворотить голову: я увидела девушку на каменной скамейке, углубленную в чтение какой-то книги. То была джонсонова повесть «Расселас»^[8], заглавие которой я увидела на первом листе. В тот момент, когда девочка прочитала страницу, я осмелилась начать с нею разговор в таком тоне:

– Вероятно, ваша книга очень интересна?

– Да, я люблю ее, – отвечала девочка после некоторой паузы, пристально всмотревшись в мое лицо.

– За что же?

– За то, что она всякий раз доставляет мне большое удовольствие.

– Не можете ли растолковать, что значит надпись перед дверью на каменной доске? Что такое «Ловудский благотворительный институт?».

– Этим именем называется дом, где мы живем.

– Отчего же он благотворительный, а не просто училище? Разве он чем-нибудь отличается от других школ?

– Это собственно сиротское заведение, основанное для призрения бедных детей. Вы, я полагаю, сирота, так же как и все мы. Кто-нибудь умер из ваших родителей?

– Все умерли, и отец, и мать.

– Ну так вот, видите, все мы и воспитываемся здесь, как сироты.

– Стало быть мы не платим денег, и они содержат нас на свой счет?

– Нет. Родственники или друзья наши обязаны вносить за нас по пятнадцать фунтов в год.

– В таком случае, зачем же называют нас детьми, взятыми из человеколюбия?

– Затем, что пятнадцати фунтов слишком мало для нашего содержания, и этот недостаток пополняется подпиской.

– Это что значит?

– Человеколюбивые леди и джентльмены здесь и в Лондоне вносят по подписке некоторую сумму в пользу этого заведения.

– Что это за особа, Наума Броккельгерст?

– Леди, отстроившая новую часть этого заведения. Ее сын заведует и распоряжается здесь всеми делами.

– Отчего же?

– Оттого что он казначей и главный попечитель нашего училища.

– Скажите пожалуйста! А я воображала, что главной начальницей здесь та высокая леди, что носит часы и которая приказала раздать нам сыр с белым хлебом.

– Мисс Темпл, вы думаете? О, нет! Это бы очень хорошо; но на самом деле мисс Темпл обязана во всем отдавать отчет мистеру Броккельгерсту, который сам покупает для нас хлеб и платье.

– Разве он здесь живет?

– Нет, его дом за две мили отсюда.

– Что ж, он добрый человек, этот мистер Броккельгерст?

– Да, говорят, он много делает добра. Он пастор.

– Кажется, вы сказали, что высокую леди зовут мисс Темпл?

– Так точно.

– Какие же имена других учительниц?

– Одну даму, краснощекую, зовут мисс Смит: она заведует рукодельем, учит нас кроить и шить, потому что мы сами обязаны делать для себя все свои платья, шубы и рубашки. Другая, черноволосая дама, – мисс Скатчерд, – преподает историю, грамматику и заведует репетициями во втором классе. Третья дама, с огромной шалью и носовым платком, приколотым к ее платью, madame Pierrot, иностранка из Лилля, она преподает французский язык.

– Любите ли вы всех этих дам?

– Люблю, разумеется, не всех равно. Мисс Скатчерд очень вспыльчива, и я советую вам не раздражать ее. Madame Pierrot снисходительнее других.

– Но, на мой взгляд, мисс Темпл должна быть лучше их всех.

– О, да, мисс Темпл очень добра и умна: она превосходит своим образованием всех наших учительниц.

– Давно вы здесь?

– Два года.

– Вы сирота?

– Матушка моя умерла.

– Хорошо вам здесь?

– Вы слишком любопытны для первого раза. Позвольте мне продолжить читать мою книгу.

Но в эту минуту раздался обеденный звонок, и все девицы отправились в дом. Запах, наполнявший теперь столовую, был едва ли способен к пробуждению аппетита в детском желудке: на толстых скатертях были расставлены огромные жестяные миски, откуда выходили испарения, пропитанные прогорклым жиром. Весь обед состоял из картофеля и протухших кусков говядины, разделенных на порции для каждой девицы. Я проглотила несколько кусков, и в недоумении спрашивала: неужели каждый день бедные дети угощаются таким обедом?

После обеда нас тотчас же отправили в классную залу, где начались уроки, продолжавшиеся до пяти часов.

Случилось только одно замечательное событие: девушка, с которой я разговаривала в саду, подверглась неблаговолению мисс Скатчерд за исторический урок, и она приказала ей стоять среди залы с поднятыми руками. Такое наказание казалось мне чрезвычайно унизительным для девушки тринадцати или четырнадцати лет, и я ожидала, что она обнаружит какие-нибудь знаки негодования или стыда; но ничего не бывало: девушка не плакала, не краснела и спокойно стояла на своем месте, как будто никто не обращал на нее внимания.

«Как это она с такою твердостью переносит свое наказание? – спрашивала я сама себя. – Мне на ее месте, я уверена, хотелось бы скорее исчезнуть, провалиться сквозь землю; а она между тем отнюдь не теряет присутствия духа и как будто думает о чем-то постороннем, что не имеет никакой связи с ее настоящим положением. Случалось мне слышать о видениях и грезах среди белого дня. Неужели она грезит наяву, с открытыми глазами? Интересно узнать подробнее, что это за девочка».

Вскоре после пяти часов подали нам по чашке кофе с куском пеклеванного хлеба; я с жадностью проглотила свою порцию, потому что все еще была чрезвычайно голодна. Отдых продолжался с полчаса, и потом все девицы принялись за повторение уроков. Затем следовали стакан воды, кусок овсяной лепешки, молитвы на сон грядущий и постель. Так окончился первый день моего пребывание в Ловуде.