Глава VI

Следующий день, как и предшествующий, начался церемонией вставания и одевания при свете ночной лампы, но умывание было на этот раз гораздо продолжительнее, так как вода в рукомойниках замерзла. Перемена в погоде произошла еще накануне вечером: северо-восточный ветер всю ночь пробивался через трещины окон нашей спальни, и все дети дрожали, как в лихорадке.

В продолжение утренних молитв и репетиции уроков я чувствовала смертельный холод и насилу дождалась завтрака. Размазня этим утром не имела отвратительного запаха; но детские порции были слишком малы, я и вполовину не удовлетворила своего аппетита.

Днем записали меня в четвертый класс и назначили определенные занятия, соответствующие моему возрасту. До сих пор я была только зрительницей учебного порядка в ловудской школе; теперь мне надлежало быть самой действующим лицом. Сначала с непривычки учить наизусть уроки казались мне длинными и трудными; переход от одного занятия к другому сбивал меня с толку, и я была очень рада, когда в третьем часу после полудня мисс Смит дала мне кисею длиною в три аршина вместе с иголкой, наперстком и прочими принадлежностями и отправила меня в уединенный угол классной залы. Большая часть других девиц были также в это время заняты шитьем; но один класс все еще стоял вокруг стула мисс Скатчерд и поочередно читал заданные уроки. Дети должны были читать громко, и я поняла, что предметом их лекций была английская история. В числе этих девиц была также и моя знакомка в садовой веранде, и я заметила, что в начале лекции, она занимала первое место; но потом, за какую-то ошибку в произношении и за невнимательность к строчным знакам, ее отослали в самый конец. При всем том и в этом положении мисс Скатчерд делала ее предметом постоянного внимания и беспрестанно обращалась к ней с разными замечаниями, вроде следующих:

– Бернс, вы стоите на одной ноге: не кривляйте своих ног. Бернс, вы чрезвычайно неприятно выставляете ваш подбородок: опустите его. Бернс, вы слишком вздергиваете нос: я не терплю вас в этом положении. – И так далее, все в этом роде.

За повторением старой лекции был прочтен и объяснен новый урок, содержавший одну главу из царствования Карла Первого. Отвечая на разные вопросы, дети ошибались, путали имена и цифры; но как скоро доходила очередь до моей знакомки, она без всякого труда решала все недоразумения, и память ее в совершенстве удерживала сущность всего урока. Казалось, мисс Скатчерд наградит ее за примерную внимательность; но вместо всякой похвалы она вдруг закричала:

– Какая грязная, отвратительная девчонка! Отчего вы не чистили сегодня ногтей?

Бернс, к величайшему моему удивлению, не отвечала ни слова.

«Как? – думала я. – Почему бы ей не объяснить, что сегодня нельзя было даже умыться как следует, потому что вода совсем замерзла».

Между тем мисс Смит заставила меня держать моток ниток и расспрашивала в продолжение этой операции, умею ли шить, кроить, вязать и прочее. Мое внимание было отвлечено, и я уже не могла следить за движениями мисс Скатчерд. Воротившись на свое место, я увидела, что эта леди отдала какое-то повеление, которого я не могла понять; Бернс немедленно оставила класс, вошла в маленькую боковую комнату, где хранились книги, и через минуту воротилась с пучком ветвей, перевязанных на одном конце. Сделав почтительный книксен, девушка передала это зловещее орудие мисс Скатчерд; затем весьма спокойно, не говоря ни слова, скинула свой передник, сбросила косынку, расстегнула платье, и почтенная дама с каким-то странным ожесточением влепила ей в спину двенадцать сильных ударов розгами. Ни одной слезы, ни одной жалобы не испустила несчастная Бернс, и лицо ее сохранило свое обыкновенное выражение, тогда как я вся проникнута была чувством бесполезного и бессильного гнева.

– Что за скверная девчонка! – воскликнула мисс Скатчерд. – Кажется, ничто в свете не может ее исправить. Отнеси назад розги.

Бернс повиновалась, и я заметила, что при выходе из библиотеки она опустила платок в свой карман. На глазах ее еще видны были следы слез.

Час вечернего отдыха, по моим наблюдениям, оказался самым лучшим временем в Ловуде. Кусок хлеба и чашка кофе оживили утомленные чувства детей, и классная зала наполнилась шумным говором и пересказами.

Вечером этого дня, когда на моих глазах было совершено жестокое и незаслуженное наказание бедной ученицы, я рассеянно бродила в классной зале между столами и смеющимися группами девиц. По временам, подходя к окну, я поднимала штору и смотрела на открытый двор: снег валил хлопьями, и подле стен уже образовались высокие сугробы; прислонившись ухом к оконному стеклу, я могла ясно слышать печальный вой северного ветра, несмотря на усилившийся шум в классной зале.

Если б я простилась недавно с родительским домом, с нежной матерью и отцом, этот час, вероятно, пробудил бы в моей душе горестные воспоминания о разлуке и хаос в природе возмутил бы покой; но теперь я желала, напротив, чтоб ветер бушевал еще сильнее, мрак сгущался больше и больше, и весело было бы мне, если б все перемешалось и погибло в общем хаосе природы.

Прыгая по скамейкам и столам, я пробралась наконец к одному из каминов классной залы, где подле проволочной решетки нашла девицу Бернс, углубленную опять в чтение какой-то книги при тусклом блеске каминного огня. Посторонние предметы, казалось, не занимали ее вовсе.

– Вы опять читаете «Расселаса»? – спросила я, остановившись подле нее.

– Да, я только что закончила эту книгу.

– Позвольте спросить, какое ваше настоящее имя?

– Елена.

– Ваши родственники далеко отсюда?

– Очень далеко: на северной границе Шотландии.

– Намерены ли вы когда-нибудь воротиться на вашу родину?

– Надеюсь; но за будущее ручаться никто не может.

– Вам бы, я думаю, очень хотелось оставить Ловуд?

– Отчего же? Совсем нет. Меня прислали в Ловуд учиться, и бесполезно уезжать отсюда до окончания курса.

– Но эта дама, мисс Скатчерд, обходится с вами слишком жестоко, не правда ли?

– Нет, я не думаю этого: она только строга и не терпит моих недостатков.

– Мне кажется, на вашем месте я бы ее ненавидела и уж ни в каком случае не могла бы позволить с собой подобного обращения.

– Ну, этого, я полагаю, вы никак не сделали бы; в противном случае мистер Броккельгерст был бы вынужден удалить вас из училища, а это, согласитесь, было бы очень неприятно вашим родственникам. Гораздо благоразумнее терпеливо сносить боль, чем навлекать на свою голову несчастья опрометчивыми поступками. К тому же мы все обязаны платить добром за зло.

– Но ведь, согласитесь сами, чрезвычайно неприятно быть высеченной розгами и стоять одной среди залы с поднятыми руками – вы же такая большая девушка – я гораздо моложе вас и, однако ж, никак не чувствую в себе способности переносить такие наказания.

– Будете переносить, если заставят, иначе вас справедливо обвинят в нарушении ваших обязанностей. К тому же не чувствовать в себе способности сносить заслуженное наказание – значит поступать против совести и не иметь стыда.

Я слушала ее с величайшим изумлением и никак не могла понять этих новых для меня правил поведения и нравственности; еще менее могла я сочувствовать снисходительности, с какой она отзывалась о жестокой даме. Во всяком случае, казалось мне, что Елена Бернс смотрит на вещи с оригинальной точки зрения, недоступной для моих глаз. «Почем знать? – думала я. – Может быть, она рассуждает совершенно справедливо и время покажет, что я ошибаюсь. Надобно подождать».

– Вы сказали, Елена, что у вас есть недостатки, какие же? Мне кажется, вы очень добры.

– Наружность часто бывает очень обманчива, и вы ошибаетесь на этот раз, когда судите обо мне. Во-первых, я веду себя неопрятно, как это сказала мисс Скатчерд, и мне почти никогда не удается содержать в порядке свои вещи; во-вторых, я часто нарушаю правила школы и читаю тогда, когда следовало бы учить урок. Притом нет у меня никакой методы, и я не могу привыкнуть к строгой аккуратности. Все это чрезвычайно раздражает мисс Скатчерд, которая по своему характеру как нельзя более аккуратна.

– И как нельзя более несправедлива, – прибавила я; но Елена отрицательно покачала головой, не промолвив ни слова.

– Неужели и мисс Темпл так же строга, как мисс Скатчерд?

При этом вопросе нежная улыбка пробежала по лицу моей знакомки.

– О, мисс Темпл, чрезвычайно добра ко всем нам, и тяжело ей делать выговоры даже худшим ученицам. Она очень хорошо видит все мои недостатки и отзывается о них снисходительно; если, напротив, я делаю что-нибудь достойное похвалы, она награждает меня щедро. Вообще мой характер, должно быть, очень дурен, потому что ее кроткие и благоразумные наставления не могут меня исправить; ее похвалы я ценю выше всего на свете и при всем том никак не могу привыкнуть к точности и строгой внимательности к самой себе.

– Будто бы? Неужели это так трудно?!

– Для вас, я уверена, здесь не может быть никаких затруднений. Сегодня утром я наблюдала за вами в классе и видела, с каким вниманием вы слушали мисс Миллер в продолжение уроков. Я, напротив, очень рассеянна и никак не могу овладеть собою: слушая мисс Скатчерд и соображая все, что она говорит, я теряю из вида даже самый звук ее голоса и впадаю в странную мечтательность. Иной раз кажется мне, будто я в Нортумберленде, и окружающий меня шум напоминает мне небольшой ручей подле нашего дома; в таком случае я совсем теряюсь, как скоро доходит очередь до моего ответа, и, занятая своим фантастическим ручьем, не слышу даже, что мне говорят.

– Но сегодня вы отвечали прекрасно, лучше всех девиц вашего класса!

– Это был случай: меня заинтересовал предмет, о котором читали.

И Елена начала рассказывать множество исторических подробностей, не обращая внимания на то, что мне нельзя было ее понять. Я поспешила привести ее в уровень с мыслями, которые меня занимали.

– Неужели вы развлекаетесь и пока мисс Темпл читает свои лекции?

– Бывает, хотя не очень часто. Мисс Темпл говорит о предметах, которые вообще гораздо интереснее моих собственных размышлений: язык ее увлекателен и жив, и суждения по большей части соответствуют моему собственному образу мыслей.

– Ну в таком случае вы, без сомнения, очень любите мисс Темпл?

– Люблю, конечно, хотя не употребляю для этого никаких усилий. В этом случае я следую только влечению собственного сердца, и, разумеется, нет и не может быть никакой заслуги в подобной любви.

– Напротив, очень большая: вы любите тех, которые любят вас самих, это должно быть в обыкновенном порядке вещей. Любовь за любовь, ненависть за ненависть – иначе и быть не может. На вашем месте я питала бы непримиримую вражду к особе, осмелившейся позволить себе ужасные жестокости.

– Надеюсь, co временем вы перемените ваш образ мыслей и поймете, что мы обязаны любить даже врагов своих.

– Как это? Неужели вы полагаете, что я буду любить миссис Рид, которая меня ненавидит, и сына ее Джона, который поступал со мною, как с невольницей? Нет, этого быть не может.

Елена Бернс потребовала объяснений, и я пересказала, как могла, историю своих собственных страданий. Не стесняемая ничем, я говорила живо, по увлечению раздраженного чувства и не старалась смягчать своих выражений. Она выслушала меня терпеливо до конца; но сверх ожидания не сделала никаких замечаний.

– Что ж вы думаете? – спросила я с нетерпением. – Разве миссис Рид не злая женщина?

– Она поступала с вами очень строго и даже отчасти жестоко, в этом спора нет; потому что, видите ли, ей не нравится ваш характер, точно так же, как мисс Скатчерд не любит моего характера; но с какими ужасающими подробностями вы помните все ее поступки и слова! Как глубоко отпечатались все эти несправедливости в вашем сердце! Это непостижимо, особенно для вашего возраста, когда легко прощаются всякие обиды. Мне кажется, вы были бы гораздо счастливее, если б постарались забыть все эти жестокости. Жизнь и без того слишком коротка и притом исполнена всяких огорчений: зачем еще отравлять ее враждебными чувствами? Нет, забвение обид – лучшее, высочайшее благо, какое только человек мог получить от Творца.

И склонив голову, Елена Бернс предалась собственным размышлениям, которые, очевидно, были для нее приятнее разговора со мной. Я замолчала; но почти в эту же минуту явилась старшая ее класса, безобразная девчонка лет шестнадцати, и своим грубым языком вывела мою подругу из задумчивости.

– Елена Бернс, если ты не уложишь в ящик свои вещи и не уберешь свою работу, я вынуждена буду пожаловаться на тебя мисс Скатчерд.

Елена, не сказав ни слова, пошла исполнять приказание старшей.