– Люди в зеленых плащах оставили Англию лет за сотню перед этим, милостивый государь, – сказала я, приняв в подражание ему серьезный тон, – и вы не найдете ни малейших следов волшебного мира на этих окрестных полях. Свет луны не озарит более волшебных пиров ни летом, ни зимой, ни осенью: это вы должны знать, мистер Рочестер.

Миссис Ферфакс, бросив иголку и подняв брови, с наивным удивлением вслушивалась в этот мистический разговор. Вероятно, ей было неизвестно, что зеленый цвет в старину составлял необходимую принадлежность английской волшебной свиты.

– Ну, мисс гувернантка, – продолжал мистер Рочестер, – за неимением родителей, у вас должны быть какие-нибудь родственники: дяди, например, тетушки или кузины?

– Никого нет: по крайней мере, никого я не видела.

– Где ваш дом?

– Нет у меня и дома.

– Где живут ваши братья и сестры?

– Нет у меня ни братьев, ни сестер.

– Кто рекомендовал вас сюда?

– Я объявила о себе в газетах, и, к моей радости, миссис Ферфакс ответила на это объявление.

– Да, это точно так было, – подхватила старушка, понимая теперь, в чем дело, – и ежедневно благодарю Бога, что все это именно так случилось. Мисс Эйр – дорогая для меня подруга и умная, заботливая наставница для Адель.

– Не нужно мне ваших рекомендаций, миссис Ферфакс, – возразил мистер Рочестер, – похвалы – дело пустое: у меня есть свои глаза. Мисс Эйр начала тем, что опрокинула мою лошадь.

– Как это, сэр? – сказала миссис Ферфакс.

– Да так, по ее милости теперь опухла моя нога.

Старушка бросала изумленные взоры то на меня, то на мистера Рочестера.

– Мисс Эйр, вы жили когда-нибудь в городе?

– Нет, сэр.

– Видели вы какие-нибудь общества?

– Никаких, кроме классных дам и учениц в Ловудском институте.

– Это видно с первого взгляда. Много вы читали?

– Я читала только учебники и весьма немного назидательных книг вроде тех, которые хранились в вашей библиотеке для гувернантки.

– Это недурно. Выходит, следовательно, что вы жили отшельницей, и потому, конечно, отлично знаете все обряды англиканской церкви: ведь этот Броккельгерст, директор Ловудской школы, пастор, кажется, если не ошибаюсь?

– Точно так.

– И разумеется, все девчонки от него без ума, как это обыкновенно водится в подобных случаях.

– О нет, сэр.

– Нет! Легко сказать! Вы очень холодны, мисс Эйр, и такое слово из ваших уст едва ли простительно.

– Я не любила господина Броккельгерста, и многие из воспитанниц разделяли мое мнение об этом человеке. Он очень суров, неделикатен и во многих отношениях несправедлив; он обрезал нам волосы и ради экономии покупал дурные иголки и нитки, которыми почти вовсе нельзя было шить.

– Это фальшивый и ошибочный расчет, – заметила миссис Ферфакс, уловившая теперь нить нашего разговора.

– Этим только и ограничивались обиды Броккельгерста? – спросил мистер Рочестер.

– Нет! Он морил нас и голодом, и холодом, в ту пору, когда один был попечителем нашего заведения.

– Еще что?

– Раз в неделю надоедал он нам своими длинными чтениями, и притом каждый вечер заставлял читать для нас книги своего сочинения, где описывались только внезапные смерти и разные замогильные ужасы: от этих чтений робкие девицы не могли иной раз уснуть во всю ночь.

– Сколько было вам лет, когда вы приехали в Ловуд?

– Десять.

– И в Ловуде прожили вы восемь: стало быть, вам восемнадцать лет?

– Да, сэр.

– Арифметика, изволите видеть, весьма полезная вещь: без ее помощи я никак не мог бы с достоверностью определить ваш возраст. Трудно делать вероятными вычисления там, где фигура в таком разладе с лицом. А чему, позвольте спросить, учились вы в Ловуде? Играете ли вы?

– Немного.

– Конечно: это стереотипный ответ всякой английской гувернантки. Ступайте в библиотеку, мисс гувернантка. – Извините, если я распоряжаюсь вами без церемоний; я привык говорить прямо: «делай то или это», и мне обязаны повиноваться. Не в моем характере менять свои привычки для гувернанток. – Ступайте в библиотеку, говорю я вам, возьмите с собой свечу, приотворите дверь, садитесь за фортепьяно и сыграйте что умеете.

Я пошла и в точности исполнила приказание.

– Довольно! – вскричал мистер Рочестер через несколько минут. – Вы точно играете немного, это я вижу; играете, как и всякая английская институтка, немного, может быть, получше некоторых воспитанниц, но вообще нехорошо.

Я закрыла фортепьяно и воротилась. Мистер Рочестер продолжал:

– Еще что вы умеете?

– Я училась истории, географии, первым основаниям алгебры…

– Ну, это вздор, и всего лучше сделаете вы, если совсем забудете эти первые основания. Адель сегодня поутру показала мне несколько рисунков, написанных будто вашею рукою. Этому я не совсем доверяю: вероятно, учитель помогал вам?

– Совсем нет, будьте уверены! – возразила я с живостью.

– Вы вступаетесь горячо: это обличает ваш гордый характер. Ну, принесите же вашу папку, если вы ручаетесь за оригинальность своих произведений; но предупреждаю вас, будьте откровенны, иначе я с первого взгляда могу обличить вас.

– Очень хорошо, мистер Рочестер, – я не скажу ничего и смело буду ожидать вашего суда.

Я принесла папку из библиотеки.

– Подвиньте сюда стол, – сказал мистер Рочестер.

Я поднесла маленький столик к его дивану. Адель и миссис Ферфакс подошли смотреть мои картинки.

– Не суетитесь, – сказал он, – принимайте рисунки из моей руки, как скоро я покончу с ними; но ты мешаешь мне, Адель, отойди подальше.

Он тщательно рассматривал каждую картинку и рисунок. Три отложил в сторону; остальные швырнул на стол.

– Возьмите вот эти картины, миссис Ферфакс, и займитесь ими вместе с Аделью на другом столе; а вы, мисс Эйр, садитесь подле меня и отвечайте на мои вопросы. Теперь я убежден, что эти картины написаны одной рукой: вам ли она принадлежит?

– Мне, сэр.

– Где ж вы нашли время рисовать их? Некоторые требовали большого досуга и значительной деятельности мысли.

– Я писала их в продолжение последних двух каникул, проведенных в Ловуде, когда у меня не было других занятий.

– Откуда взяли вы сюжеты?

– Из собственной головы.

– Из той, что на ваших плечах?

– Точно так, сэр.

– Хранятся ли в ней еще какие-нибудь сюжеты в этом роде?

– Может быть, и, вероятно, лучшие: по крайней мере, я не теряю надежды.

И он опять принялся рассматривать рисунки с самым напряженным вниманием.

Между тем, как он занимается таким образом, я намерена объяснить вам, читатель, сущность дела, и предупреждаю, на всякий случай, что тут нет ничего удивительного. Сюжеты, в самом деле, родились и созрели в моей голове. Они были поразительны и живы, когда в первый раз, не будучи еще перенесены на полотно, явились перед моим умственным взором; но для моей руки были не под силу образы фантазии, и я начертала лишь слабый, бледный эскиз идеала, образовавшегося в моей душе.

Картины были писаны акварелью. Первая представляла синие облака, носившиеся над бурным морем, и все предметы на первом плане были покрыты густым туманом. Сквозь бледный проблеск света виднелась полупогруженная в волны мачта; на вершине ее сидел морской ворон, огромный и черный, с крыльями, забрызганными седой пеной; он держал в клюве золотой браслет, украшенный бриллиантами, которым моя кисть сообщила самый блистательный колорит. Внизу, под этой птицей и мачтой, на поверхности зеленой воды виднелось утонувшее тело; прекрасная рука была единственным заметным членом, откуда был смыт или сорван драгоценный браслет.

На второй картине на первом плане находилась тусклая вершина холма с травой, гнувшейся под слабым дуновением ветра, гнавшим несколько листьев. На поверхности рисовалось небо с темно-голубым отливом, как в сумерки, и в самой середине, между небом и землей, возвышался бюст прекрасной женщины с томными и нежными чертами. Ее чело увенчивалось звездой, грудь и руки затенялись сгущавшимся туманом; глаза сверкали диким светом; волосы развевались в тени, наподобие облака, прорезанного электрическим током. На ее шее мерцало бледное отражение в виде проблеска луны, и этот же слабый свет проглядывал через тонкие облака, из которых поднималось это видение вечерней звезды.

Третья картина показывала вершину ледяной горы, пронзившей полярное зимнее небо, озаренное северным сиянием. В отдалении, над тусклыми копьями, виднелась колоссальная голова, склонившаяся на ледяную гору. Две тонкие руки, соединенные у лба, прикрывали нижнюю часть лица черным покрывалом; во всей фигуре можно было разглядеть только чело, совершенно бескровное, как кость, и глаз, неподвижный и впалый, выражавший безнадежность. Над висками, среди складок черного драпри, неопределенного в своем характере, просвечивалось кольцо белого пламени, бросавшего на значительное пространство яркие искры.

– Были ли вы счастливы, когда рисовали эти картины? – спросил, наконец, мистер Рочестер.

– Я была вся поглощена своим идеалом и, следовательно, была счастлива, милостивый государь. – Придавать этому идеалу вещественные формы казалось для меня одним из величайших наслаждений, доступных для поэтической души.

– Этим немного сказано. Жизнь ваша, судя по вашим словам, была однообразна и скучна; но вы существовали в то же время в волшебной области художника, где нет предела разнообразным наслаждениям высшего разряда. Я понимаю вас, мисс гувернантка. А сколько часов каждый день проводили вы за этой работой?

– Не имея других занятий в каникулярное время, я сидела за своими картинами от утра до обеда, и от обеда до вечера: долгие дни летних месяцев благоприятствовали моей художественной деятельности.

– И были вы довольны окончательным результатом своих ревностных трудов?

– О нет! Меня, напротив, мучил и терзал контраст между идеей и слабым ее выполнением: были в моей душе образы, которые я совсем не могла перенести на полотно.

– В порядке вещей; вы уловили только тень вашей мысли, но не больше. Видно по всему, что вы далеко не достигли опытности искусного художника; но, во всяком случае, подобные рисунки довольно замечательны для институтки. Мысли ваши, сколько я вижу, получили фантастический колорит, а жаль. Эти глаза у вечерней звезды, без сомнения, пригрезились вам во сне: как это вышло, что им придан такой яркий колорит? Ветер же нарисован очень дурно, так же как и туман. Можете теперь убрать эти рисунки.

Лишь только уложила я их в папку, как мистер Рочестер, взглянув на часы, сказал:

– Поздно, мисс гувернантка. Отведите Адель в постель.

Перед выходом из комнаты Адель начала его целовать: эти ласки были, казалось, для него не дороже тех, какие расточал перед ним Лоцман, вилявший хвостом.

– Всем вам желаю теперь спокойной ночи, – сказал мистер Рочестер, указывая на дверь в знак того, что мы ему надоели, и что он желал остаться один.

Миссис Ферфакс уложила свое шитье; я взяла папку, все мы сделали реверанс, получили в ответ холодный поклон, и удалились.

– Вы, кажется, сказали, миссис Ферфакс, что мистер Рочестер не очень странен, – заметила я, входя в ее комнату, после того как Адель легла спать.

– Да, а что?..

– Я, напротив, нахожу его ужасным чудаком: он чрезвычайно переменчив и резок.