Глава V

Едва пробило пять часов утром 19 января, как Бесси принесла свечу в мою каморку, где уже я бодрствовала и душой, и телом. Я встала за полчаса до ее прихода, умылась и оделась при тусклом свете месяца, луч которого пробивался через узкое окно. В этот день надлежало мне выехать из Гейтсхеда в дилижансе, который должен был остановиться перед нашим домом в шесть часов. Все спали еще крепким сном, кроме одной Бесси, которая теперь развела огонь в камине и готовила мой завтрак. Мне, однако ж, было не до завтрака, и я едва могла проглотить две-три ложки горячего молока. Бесси положила в мою сумку несколько сухарей и помогла мне докончить мой дорожный туалет. Я надела шубу и шляпу, укуталась шалью, и мы обе оставили детскую. Проходя мимо спальни миссис Рид, Бесси сказала:

– Не зайдете ли вы проститься с вашей тетушкой?

– Нет, Бесси, вчера вечером, когда вы ужинали, миссис Рид подошла к моей постели и сказала, чтоб я не беспокоила ее сегодня утром и не заходила в спальню ее детей. Она рекомендовала мне помнить, что она всегда была моим лучшим другом и что я обязана ей вечною благодарностью.

– Что ж вы отвечали, мисс Эйр?

– Да ничего, я закрыла простыней свое лицо и отворотилась к стене.

– Это нехорошо, мисс.

– Нет, это очень хорошо, Бесси: твоя барыня никогда не была моим другом, и я всегда видела в ней своего врага.

– О перестаньте, мисс Джейн!

– Прощай, Гейтсхед! – вскричала я, когда мы вышли из сеней на открытый двор.

Луна исчезла на тусклом небе, и было очень темно. Бесси шла с фонарем, свет которого падал на мокрые ступени талой дороги. Было холодно и сыро, и дрожь проняла меня насквозь, когда вошли мы в комнату дворника. Его жена только что вздула огонь, осветивший среди комнаты мой сундук, увязанный веревками и принесенный сюда еще с вечера. Лишь только пробило шесть часов, в комнате послышался отдаленный стук колес приближавшегося дилижанса. Я подошла к дверям.

– Неужто она едет одна? – спросила жена дворника.

– Да.

– А как далеко?

– Пятьдесят миль.

– Это ужасно! Как же миссис Рид не боится отпустить ее одну?

Наконец дилижанс подъехал к воротам со своими пассажирами вверху и внизу, кондуктор и кучер велели торопиться, подняли мой сундук, я вырвалась из объятий Бесси и юркнула на свое место в темном экипаже.

– Берегите ее, – кричала Бесси кондуктору. – Девочка слабая и не привыкла к большим дорогам.

– Ничего, будем беречь! – проговорил кондуктор, захлопнув дверцы экипажа. – Ну, теперь пошел!

– Гэй, гой, гуп! – закричал кучер, и четверка лошадей быстро помчалась вперед.

Так распростилась я с Гейтсхедом и с нянькой Бесси, которая одна только принимала во мне некоторое участие в ненавистном доме.

Дороги я почти вовсе не помню. Знаю только, что день казался мне чрезвычайно длинным, как будто мы проехали целые сотни миль. Быстро мелькали перед нашими глазами города и деревни, и в одном каком-то большом городе экипаж остановился для смены лошадей. Пассажиры вышли, и меня ввели в гостиницу, где кондуктор хотел предложить мне обед; но, так как у меня не было аппетита, он оставил меня в огромной зале с каминами по четырем сторонам, с люстрой на потолке и с небольшою красной галереей, наполненной музыкальными инструментами. Здесь я сидела и ходила взад и вперед, вдумываясь в свое положение и ни в чем не отдавая себе ясного отчета. Наконец кондуктор воротился за мной, пассажиры снова уселись по своим местам, и свежие кони опять помчали нас вперед.

Был серый и туманный вечер. Я начинала осознавать, что мы уже далеко от Гейтсхеда. С наступлением сумерек мы спустились в долину, лесистую и темную, и я только слышала среди ночного мрака, как ветер жужжал между обнаженными деревьями. Убаюканная этим звуком, я заснула; но скоро экипаж остановился, и я инстинктивно открыла глаза: дверцы дилижанса были отворены, и перед ними стояла служанка, при свете лампы я хорошо разглядела ее платье и лицо.

– Здесь ли маленькая девочка Джейн Эйр? – спросила она.

– Здесь, – отвечала я, выходя из кареты с помощью кондуктора. Затем спустили мой сундук, и дилижанс опять двинулся с места.

Продолжительное сидение, шум и движение экипажа совсем отуманили мою голову, и я едва владела собою. Дождь, ветер и темнота наполняли и сгущали воздух; при всем том я различала перед собою стену и в ней отворенные ворота, через которые служанка провела меня на обширный двор. Здесь увидела я дом, или, правильнее, ряд домов со множеством окон, откуда виднелись огни. Мы прошли через темную галерею в небольшую комнату, где служанка оставила меня одну подле разведенного камина.

Отогрев окоченелые пальцы, я осмотрелась вокруг себя и при блеске каминного огня увидела стены, оклеенные бумагой; ковер, занавесы и мебель из красного дерева: это была приемная комната, не такая обширная и великолепная, как в Гейтсхеде, но уютная и опрятная. Я принялась разбирать содержание картины на стене, как вдруг дверь отворилась, и в комнату вошли две женщины одна за другою.

Первая была высокая леди с черными волосами, черными глазами и бледным лицом. Стан ее был прям, и походка обличала какую-то величавость.

– Таких детей не следует посылать одних в дальнюю дорогу, – сказала она, поставив свечу на стол. Минуты две она рассматривала меня внимательно и потом прибавила: – Ей надобно поскорее в постель; отдых для нее необходим. – Вы устали? – спросила она, положив руку на мое плечо.

– Устала немного.

– И, разумеется, проголодались. Прикажите дать ей поужинать, мисс Миллер. – Вы, конечно, первый раз покинули родителей, отправляясь в школу?

Я объяснила, что у меня не было родителей. Она спросила, давно ли они умерли, сколько мне лет, как меня зовут, умею ли я читать, писать, вышивать. Потом она ласково потрепала меня по щеке, изъявила надежду, что авось я буду доброю девочкой, и оставила меня наедине с мисс Миллер.

Этой леди могло быть около двадцати пяти лет, ее торопливая походка и ускоренные движения обличали в ней привычку к разнообразным хлопотливым занятиям, и вскоре я узнала, что мисс Миллер была помощницей учителей. Она провела меня по темным комнатам и галереям в огромную залу, где стояло множество столов, за которыми на длинных скамейках сидели девушки всякого возраста – от девяти до двадцати лет. На каждом столе горело по две свечи, и по всей комнате раздавалось смутное жужжанье, слишком странное для непривычного уха. Всех детей, казалось мне, и пересчитать нельзя; но на самом деле было тут не больше восьмидесяти девиц, и все они были одеты однообразно – в серые платья странного покроя и в длинные голландские передники. Это был час занятий: дети твердили к завтрашнему дню заданные уроки.

Мисс Миллер приказала мне сесть на скамейку подле двери и потом, выступив на середину длинной комнаты, закричала:

– Старшие, соберите классные книги и тетради!

Четыре высокие девушки в одно мгновение выступили с различных концов и отобрали книги. Мисс Миллер скомандовала опять:

– Старшие, принесите ужин на подносах!

Девушки вышли, и через минуту воротились с подносами, где разложены были порции с кушаньями и графины с водой. Девицы по очереди спешили получить свои доли; но когда дошла очередь до меня, я отказалась от своей порции, то есть от куска овсяной лепешки, и выпила только стакан воды.

После ужина мисс Миллер прочла молитву, и затем все девицы по две в ряд отправились наверх. Изнуренная усталостью, я уже не могла осмотреть дортуар и заметила только, что это была длинная-предлинная комната, так же как классная зала. Каждая койка предназначалась для двух особ. В эту ночь я должна была спать вместе с мисс Миллер, и она помогла мне раздеться. Минут через десять загасили последнюю свечу, и скоро я уснула мертвым сном.

Ночь прошла быстро, и, проснувшись только один раз, я слышала, как ревел ветер и дождь крупными каплями падал на кровлю. Когда я открыла глаза в другой раз, пронзительный звонок раздавался по дортуару; девицы вставали и одевались при свете лампы, потому что было еще очень темно. Я также встала, оделась на скорую руку и поспешила умыться, когда освободился рукомойник, что случилось не очень скоро, потому что один рукомойник назначался для шести девиц. Опять зазвенел колокольчик, и все девицы по две в ряд спустились в холодную и тускло освещенную залу, где мисс Миллер, прочитав утреннюю молитву, скомандовала громким голосом:

– Разделиться по классам!

Все затолпилось и засуетилось на несколько минут, мисс Миллер беспрестанно кричала: «Тише! Тише!» – и, когда наконец суматоха утихла, я увидела четыре полукруга, образовавшиеся из девиц перед четырьмя столами: все они держали книги в своих руках, и на каждом столе перед пустым стулом лежала еще какая-то огромная книга.

Когда еще раз прозвенел звонок, в залу вошли три леди и каждая заняла перед столом свое место. Мисс Миллер села на пустой стул перед самой дверью, и ее окружили маленькие дети; это был младший класс, к которому причислили и меня.

Занятия, открывшиеся чтением библии, продолжались около часа, до рассвета. В эту пору неугомонный звонок прозвенел в четвертый раз, и все дети отправились завтракать в другую комнату. Перспектива завтрака меня очень обрадовала, так как я после суточного поста буквально умирала от голода.

Столовой была темная комната с низким потолком. На двух длинных столах дымились чашки с каким-то горячим кушаньем, от которого, к моему несчастью, распространялся вовсе не привлекательный запах. При всеобщем обнаружении досады, девушки первого класса говорили довольно громко:

– Это ужасно! Размазня опять пригорела!

– Тише! – кричала учительница старшего класса, перебегая с одного конца на другой. Той дамы, которую я видела накануне, не было в столовой, и я напрасно искала ее своими глазами. Мисс Миллер сидела вместе со мною за одним столом, разговаривая с французской гувернанткой, которая не скрывала своей досады. Когда прочли молитву и пропели гимн, служанка принесла чаю для классных дам, и завтрак начался.

С жадностью проглотила я две-три ложки, не думая о вкусе; но, утолив первый позыв голода, заметила, что передо мной прегадкое блюдо. Перегорелая размазня почти так же не годится для употребления, как гнилой картофель, и даже в случае голода не может служить заменой черствого хлеба. Девицы побросали ложки, и завтрак остался нетронутым. Затем опять была прочтена благодарственная молитва, и все отправились в классную залу. Я шла позади в последнем ряду и, проходя мимо столов, заметила, как одна учительница, отведав размазню, прошептала:

– Какое гадкое месиво! Как не стыдно!

Прошло около четверти часа до начала новых уроков; детям в это время позволялось говорить громко, и они пользовались своим правом. Разговор кружился около завтрака, который на всех произвел более или менее неприятное впечатление. Из классных дам была только одна мисс Миллер: взрослые девушки сгруппировались вокруг нее и громко негодовали, сопровождая свои слова выразительными жестами. Было, между прочим, произнесено имя мистера Броккельгерста, к великому ужасу мисс Миллер, которая, однако ж, не старалась, по-видимому, употреблять деятельных мер к усмирению девиц.

На стенных часах в классной зале пробило девять. Оставив свой кружок, мисс Миллер остановилась среди залы и скомандовала: