– Невезучая вы девушка, если ваш друг заставляет вас ждать на таком холоде, – он шагнул вперед, сокращая расстояние. Я инстинктивно отступила, и он тут же поднял руки в примирительном жесте. – Эй, расслабься. Я не маньяк, я летчик. Офицер, между прочим.

Мои брови вопросительно поползли наверх, заставляя его закатить глаза, прежде чем продолжить:

– Не слышала выражение, что солдат ребенка не обидит? Тем более красивую девушку.

– Солдат – может, и не обидит. А вот нахальный незнакомец на пустой парковке – запросто. Так что держите дистанцию, товарищ офицер.

Его глаза вспыхнули пламенем восхищения и явного удовольствия от общения, которого я не хотела.

Я вздрогнула от собственного рингтона на телефоне. Резкая мелодия разорвала напряженную тишину. На экране высветилось «Чон». Грудь вдруг наполнилась приятным теплом и прежним чувством защищенности. Я натянуто улыбнулась незнакомцу и ответила на звонок:

– Привет, милый! Я у твоего мотоцикла… Да, с тобой тут хотят поговорить.

Незнакомец замер на секунду, затем тяжело вздохнул, закатив глаза к небу, будто прося у него сил. Он прикрыл глаза ладонью, но все же потянулся за телефоном.

– Это я, дружище, – мои глаза широко распахнулись от удивления. – Выходи уже, пока твою принцессу не украли. Да и замерзла она изрядно, аж трясется вся. Давай. На созвоне.

Он протянул мне телефон, и в его взгляде теперь читалась уже не самоуверенность, а смущенная досада, смешанная с искренним изумлением. Я взяла трубку, услышала взволнованный голос Чона и пообещала, что все в порядке. Положив телефон в карман, я почувствовала неловкость. Незнакомец отвернулся, закурил, всем видом показывая, что разговор окончен. Я думала, он сейчас уедет. Он, судя по всему, тоже.

– Черт, – вдруг тихо выругался он, не глядя на меня.

Я вопросительно посмотрела в его сторону. Он стоял, вытянув шею, и пристально смотрел на ярко освещенный вход в спорткомплекс. Оттуда, громко переговариваясь и смеясь, вывалилась группа крепких парней в спортивных кофтах. Один из них, самый шумный, тут же принялся размахивать руками, изображая, видимо, какой-то борцовский прием, от которого его друзья покатывались со смеху.

– Знакомые? – невольно спросила я.

– Коллеги, – сквозь зубы процедил парень. – Идиоты конкретные. Им только повод дай.

Он швырнул недокуренную сигарету и растер ее подошвой. Его поза изменилась: плечи расправились, он встал немного боком между мной и приближающейся группой, не закрывая обзор, но явно обозначая свое присутствие. Защитная реакция, въевшаяся в кровь.

Парни приблизились. Самый шумный, рыжий, сразу заметил нас, и его глаза загорелись любопытством.

– О, Тэ! А мы думали, ты уже в общаге! А это кто у нас? – он игриво подмигнул мне, и его взгляд скользнул по моей фигуре с откровенным интересом.

«Тэ…» – озарило мою голову. Чон часто употреблял это имя, рассказывая о своей жизни. Это его лучший друг, из-за которого он и стал когда-то летчиком.

– Рот закрой, – голос Тэ прозвучал спокойно, но с таким металлическим привкусом, от которого у рыжего сразу слетела улыбка. – Не твое. И даже не мое. Это Чона. И он сейчас выйдет.

В имени «Чон» прозвучало что-то вроде пароля. Ребята понимающе закивали, их взгляды изменились – исчез интерес, осталось только уважение к чужому.

– А, ну раз Чона… Привет, – кивнул мне рыжий уже без намека на флирт. – Ладно, Тэ, не кипятись. Мы идем в клуб. Пойдешь с нами?

Молчание Тэ стало ответом, но парни его поняли, потому что сразу шагнули дальше. Они сели в машину и уехали. На парковке снова стало тихо.

– Вот видишь, – сказал Тэ, наконец посмотрев на меня. – Мир тесен и полон идиотов. Чон это знает. Поэтому и паникует, когда ты одна. В следующий раз, воспользуйся той штучкой в кармане и позвони ему, когда приходишь на место встречи. Он ведь попросту мог потеряться во времени, а ты тут мерзнешь.

В этот момент центральная дверь распахнулась, и на пороге появился Чон. Он искал меня взглядом, его лицо было напряженным, пока он не увидел нас стоящих вместе – меня, неловко переступающую с ноги на ногу, и Тэ, стоящего по стойке «смирно», как на посту.

Чон быстрыми шагами направился к нам. Тэ, не дожидаясь его, развернулся и сел на свой байк. Перед тем как надеть шлем, он бросил через плечо:

– Все. Пост сдал. Я поехал.

И, не оглядываясь, запустил двигатель. Рев мотора разорвал тишину, и мотоцикл сорвался с места, исчезая в темноте улицы. Чон остановился, следя за удаляющимся красным габаритом, и на его лице было не столько недоумение, сколько тихое понимание.

– Полагаю, вы познакомились, – сказал он наконец, поворачиваясь ко мне и мягко улыбаясь, точно виня себя за опоздание.

– О, весьма формально… – выдохнула я, чувствуя, как напряжение отпускает.

– Хотел бы сделать это официально, но у него сегодня явно не самое лучшее настроение, – Чон взял мои холодные руки в свои большие, теплые ладони и начал тереть их, пытаясь согреть. – Это Тэ – мой лучший друг. О котором я тебе рассказывал. Мы с детства вместе. Он, конечно, бывает грубоват, но на него можно положиться.

– Это я поняла, – кивнула я. – Как и поняла, почему он так себя вел. Он за тебя переживает.

Чон вздохнул, приподнял мои руки и прижал к губам. Его дыхание было горячим, обжигающим ледяную кожу.

– Прости, что заставил ждать. Я завис в раздевалке, телефон оставил в шкафчике. – Он виновато заглянул мне в глаза. – Чтобы искупить свою вину, позволь мне показать тебе кое-что. Лучше, чем кинотеатр.

– Мы же хотели сходить на фильм… – сказала я без упрека, просто констатируя факт.

– Забудь про фильм. – Глаза Чона вспыхнули тем самым огнем, который бывает, когда он говорит о полетах. – Я хочу показать тебе свой мир. С высоты. Прямо сейчас. Если, конечно, ты не боишься.

Он посмотрел на меня так, словно предлагал прыгнуть вместе с ним в бездну. И я понимала – это не просто прогулка. Это ключ от той части его души, куда немногие допущены.

– А разве можно просто так… взять и полететь?

Чон усмехнулся, и в этой усмешке было столько мальчишеской гордости и уверенности, что у меня перехватило дыхание.

– У меня есть допуск, ключи и желание произвести впечатление на самую красивую девушку в городе. Так что да. Можно. Поехали на аэродром?

– Я больше боюсь упустить шанс, чем полетать.

– Вот и правильно. – Он завел мотоцикл и протянул мне запасной шлем, который теперь всегда возил с собой. – Тогда поехали, я покажу тебе лучший вид на спящий город в огнях.

Адреналин захлестнул меня мгновенно, едва я села на мотоцикл и обхватила его за талию. Предвкушение было столь велико, что время будто вовсе остановилось. Дорога до аэродрома, казалось, длилась целую вечность. В моей груди вопил требовательный ребенок, которому не терпелось уже оказаться в небе, ощутить то, что он ощущает каждый день.

Въезжаем в большие кованые ворота, и все погружается во тьму. Аэродром ночью был другим миром – тихим, строгим, пахнущим керосином и холодным металлом. Огни взлетной полосы уходили вдаль, как светящаяся река. Чон припарковал мотоцикл прямо на подъездной дорожке, взял меня за руку и повел мимо темных силуэтов самолетов к маленькому, стремительному «Яку». Он не выглядел игрушечным – он выглядел хищным.

– Это мой, – сказал Чон, похлопав по крепкому корпусу. В его голосе звучала гордость собственника и любовь творца к своему творению. – Садись.

В тесной двухместной кабине он помог мне пристегнуться, его пальцы ловко управлялись с ремнями, затягивая их так, чтобы я чувствовала себя в безопасности, но не была зажата. Надел на меня шлем и подключил переговорное устройство. Его голос в наушниках стал близким и немного механическим, но от этого еще более интимным.

– Слышишь меня? Не бойся. Просто смотри и чувствуй. Доверься мне.

Я кивнула, хотя он не мог этого видеть. Сглотнула ком в горле.

Двигатель взревел, разрывая ночную тишину. Вибрация прошла через все мое тело. Самолет, послушный воле Чона, покатился по взлетной полосе. Сначала медленно, потом быстрее, еще быстрее. Огни по бокам слились в сплошные полосы. И вот – тот самый момент невесомости, когда колеса отрываются от земли. Живот подкатил к горлу, сердце провалилось куда-то вниз, а потом взлетело вместе с нами. Мы не ехали – мы парили.

– Смотри, – сказал Чон в шлемофон.

Я посмотрела в боковое окно. Город, который еще минуту назад был огромным и шумным, превратился в волшебную шкатулку. Районы светились разноцветными пятнами, фары машин казались одинокими ползающими светлячками. Все стало маленьким, игрушечным…

– Красиво? – спросил он, и я услышала в его голосе улыбку.

Я могла только кивать, прижавшись лбом к холодному стеклу. Страх растаял, его место занял восторг. Мы поднимались выше к звездам, и казалось, если протянуть руку, можно коснуться одной из них – холодной, далекой, манящей.

Мы точно плыли по воздушному океану. Чон не делал резких движений, он слегка кренил машину то влево, то вправо, показывая город с разных сторон. Я чувствовала каждое движение, каждую легкую вибрацию, будто мы были одним целым – я, он и эта стальная птица.

– Чувствуешь? – его голос снова зазвучал в наушниках. – Вот она свобода. Тут нет дорог. Только воздух и воля.

И я чувствовала. Чувствовала ветер, который был не просто потоком воздуха, а упругой стихией, удерживающей нас. Чувствовала тишину – не абсолютную, а наполненную гулом и нашим дыханием в шлемофонах. И главное – чувствовала уверенность. Тут я была в безопасности, как нигде. Чон был здесь хозяином, богом, творцом этой маленькой вселенной. И он делился этим со мной.

Я смотрела на его профиль, освещенный тусклым прибором. Сосредоточенный, спокойный, уверенный. Руки легко лежат на штурвале, глаза скользят по приборам. Он был прекрасен в этой своей стихии.

– Можно тебя спросить? – мой голос прозвучал тихо, почти робко.

– Все что угодно.

– Почему ты стал летчиком?

Он задумался на секунду, потом улыбнулся.

– Наверное, потому что небо – это единственное место, где я чувствую себя по-настоящему живым. На земле слишком много правил, слишком много всего, что тянет вниз. А там… – он кивнул вверх, на усыпанное звездами небо, – там только ты и твоя машина. И бесконечность.

– А сейчас? – спросила я. – Сейчас ты тоже чувствуешь себя живым?

Он повернулся ко мне, и даже в полумраке я увидела, как блестят его глаза.

– Сейчас – особенно. Потому что ты здесь.

Дорога назад к аэродрому показалась мгновенной. Посадка была мягкой и почти невесомой – легкий толчок, пробег по взлетно-посадочной полосе, и мы снова были людьми, прикованными к земле.

Чон помог мне выбраться. Ноги были ватными, в ушах звенело. Я сняла шлем и холодный воздух тут же обжег мои щеки. Я смотрела на него, тяжело хватая воздух губами, и он смотрел на меня, точно оценивая реакцию.

– Понравилось? – спросил он, и в его глазах сверкнуло сомнение.

Я не нашла слов. Просто шагнула к нему, вставая на носочки, и потянула вниз за ворот грубой кожаной куртки, вонзаясь в его губы с небывалым раньше напором. Он немного сконфузился от моего порыва – я никогда не была инициатором, всегда ждала, всегда стеснялась. Чон пошатнулся вместе со мной в сторону самолета, упираясь в него ладонью. Я жадно смаковала его губы, пытаясь найти успокоение в этом поцелуе, передать ему всю ту бурю, что бушевала внутри. Перед глазами все закружилось с новой силой. Я слегка отдалилась, продолжая удерживать парня за куртку, пока его рука придерживала меня за талию, чтобы я не упала от слабости в ногах. Глаза безвольно закрылись, а губы жадно ловили воздух.

– Полагаю, понравилось? – прошептал Чон, разглядывая мои губы, и в его голосе звучала довольная усмешка.

– Спасибо, – выдохнула я. – Это было… Было… Я не могу найти слов.

Он рассмеялся, согревая меня своим смехом, и, прижав лоб к моему, прошептал:

– Я подарю тебе все небо, малышка. Каждую звезду, каждое облачко. Все, что смогу.

И я знала – это не пустые слова. Он действительно мог.

3 глава

«Между небом и землей»

Мия

Услышав будильник, Чон несколько раз зевнул, одной рукой взяв свой телефон, а другой обнял меня, притягивая к своему телу так плотно, что я почувствовала каждый мускул его торса, каждую выпуклость давно известных шрамов. Он собирался поцеловать меня в шею, но от его дыхания стало щекотно, и я рефлекторно поежилась, подставляя ему лоб – на чем он и запечатлел утренний, легкий, как пух, поцелуй.

Я резко открыла глаза и на секунду застыла, дезориентированная. Серый утренний свет выхватывал из полумрака знакомые очертания: линию его плеча, изгиб брови, темные ресницы, теперь приподнятые, потому что он смотрел на меня. Никак не привыкну, что просыпаюсь с ним в одной кровати. Мне точно не верится в это… И каждый раз, смотря на него по утрам, мой мозг кричит мне: «Он тут! Это не сон!». А сердце отвечает трепетным, глухим стуком под ребрами. Месяц, целый месяц этой сказки, а ощущение чуда не притупилось ни на минуту.

– Я не нахожусь в беде, но каждый твой взгляд заставляет мой оргазм выбрасывать лошадиную дозу адреналина… – с тихой, хрипловатой от сна усмешкой проговорил Чон. Его пальцы бессознательно начали выводить круги у меня на плече. – Каждое утро с тобой – это что-то неподвластное описанию. Никогда прежде еще не хотел оставаться в кровати на весь день. И это чувство не угасает уже месяц… Что ты со мной делаешь?

Чон смотрел на меня с вожделением, от чего мое сердце провалилось в желудок, а по спине пробежали знакомые мурашки. Под этим взглядом я чувствовала себя не просто желанной, а единственной в мире женщиной. Это одновременно и пьянило, и пугало.

– Не смотри так… – выдохнула я, чувствуя, как нагревается кожа. Мой голос прозвучал хрипло, выдавая ответное желание, которое я еще стеснялась проявлять.

– Как? – точно издеваясь, переспросил он, приподнимаясь на локти. Его взгляд опустился с моих глаз на губы, задержался там, заставляя их вспомнить вчерашние поцелуи, полные страсти и обещаний.

– Закрой глаза, – потребовала я, пытаясь успокоить пульс глубокими вздохами, которые лишь сильнее поднимали грудь, привлекая его внимание.

Чон откинулся головой на подушку и послушно прикрыл глаза, но по-прежнему продолжал улыбаться. Эта улыбка, такая беззащитная и в то же время полная обещаний, сводила с ума. В ней не было той самоуверенности, с которой он впервые подошел ко мне в клубе. Было что-то новое, интимное, предназначенное только мне.

– Я люблю тебя, – тихо, но четко выпалила я то, что не могла сказать, глядя в эти пронзительные глаза. Признание вырвалось само, из самой глубины души, где копилось это чувство все четыре недели. Его улыбка стала еще шире, веки приоткрылись, пропуская скупую утреннюю искру. Блеск его влажных глаз говорил сам за себя. Это взаимно. Я знала это и так. – Ну… Я же не сказала, открывать их! – попыталась я сделать строгий голос, но он прозвучал как смущенная мольба.

Вместо того, чтобы снова закрыть глаза, Чон резко навалился на меня, прижимая своим тело к матрасу. Мир сузился до него: до запаха его кожи, смешанного с запахом нашей постели, до тепла, от которого таял разум, до бешенного стука его сердца, которое я чувствовала своей грудью.

– Я тоже тебя люблю, малышка… – прошептал губами в миллиметре от моих. Его дыхание смешалось с моим, горячее и неровное. Я закрыла глаза, ожидая главного, настоящего, первого после признания поцелуя.

И в этот миг в дверь застучали. Не просто постучали – в нее вбивали кулак. Непоколебимо, громко, с той настойчивой интонацией, которая не сулила ничего хорошего.

Мы замерли, как в кино на паузе. Его губы так и не коснулись моих. Мгновение абсолютного счастья, хрупкое, как мыльный пузырь, лопнуло, рассыпавшись на осколки реальности.

Стук повторился – уже не просьба, а требование.

– Чон! Ты в курсе, который час?! – раздался голос за дверью, который невозможно было спутать ни с каким другим. Голос, полный холодного раздражения. Голос Тэ. – Учебный вылет через сорок минут, а мы еще не вышли из общаги. Могу поспорить, ты еще даже не в форме. Хочешь, чтобы нас отстранили от вылетов до конца контракта? Ты хоть понимаешь, чем это пахнет?

Атмосфера в комнате изменилась мгновенно. Тепло утренней неги будто выморозилась этим стуком и этим голосом. Чон застонал, уткнувшись в мою шею, и я почувствовала, как напряглись все его мышцы.

– Вот черт, – прошептал он с такой досадой, будто рушился не просто день, а целая жизнь. – Я совсем забыл…

Его «забыл» прозвучало как приговор нашему утру. Как самое красноречивое признание в том, насколько сильно я его отвлекаю. И в это же мгновение в сердце кольнула ледяная игла – не от его слов, а от осознания, что за дверью стоит человек, для которого наше счастье – всего лишь досадная помеха в строгом расписании, ошибка, которую нужно немедленно исправить. И, что самое страшное, в его правоте я не сомневалась ни секунды.

Чон тут же принялся быстро собираться. Его движения были точными и выверенными, как будто он не до конца проснулся, но тело помнило каждое действие, отточенное годами службы. Я села на кровати, наблюдая за этим превращением. Мой расслабленный, любящий Чон исчезал на глазах, уступая место пилоту, солдату. Еще минуту назад он был моим. Сейчас он снова принадлежал небу.

Мне нужно было успеть до своих пар, за опоздание на которые мне не поставят зачет автоматом. Это и сподвигло меня одеться быстрее военного с опытом. Я быстро натянула джинсы и свитер, собрала волосы в хвост, но зависла, взглянув, как Чон натягивал темно-синюю форму. Ткань ложилась на его плечи и спину с таким безупречным видом, будто была отлита специально для него. Он застегивал молнии и пряжки с тихим, металлическим шелестом – звуком, напоминающим о том, что его мир состоит из дисциплины, скорости и приказов, а не утренних объятий. На груди его мундира я различала знаки отличия, нашивки. Этот костюм делал его чужим, недосягаемым, частью системы, в которой мне не было места. Он поймал мой взгляд в зеркале и улыбнулся, но улыбка была уже другой – сосредоточенной, готовой к работе, но в ней промелькнула тень извинения за эту спешку, за вторжение внешнего мира.

Не желая его больше отвлекать, я быстро подошла и поцеловала его. Поцелуй получился быстрым, сухим, деловым.

– До вечера, малышка, – обронил он, наблюдая, как я поспешно иду к выходу, надевая на ходу свое пальто.

Запах старого линолеума, мужского пота и еды из столовой ударил в нос, как только я вышла в коридор общежития. Здесь пахло чужой, суровой жизнью, в которой мне, такой домашней и правильной, было неуютно. И тут же я наткнулась на него…

Тэ стоял, прислонившись к стене напротив, скрестив руки на груди. Он смотрел не на дверь, а прямо на меня. Его взгляд был безоценочным и оттого еще более колючим. В нем не было злобы, но не было и тепла. Одна лишь ледяная, профессиональная оценка: «Чужой элемент на охраняемом объекте».

– Пунктуальность – вежливость не только королей, но и тех, кто не хочет создавать проблемы другим, – произнес он ровным, лишенным интонации голосом. В его словах не было прямого оскорбления, но они висели в воздухе, как обвинительный приговор. «Ты – проблема. Ты – причина задержки».

– Я в курсе. И если бы вы, товарищ старший лейтенант, вместо того чтобы дежурить под дверью, пошли и разбудили своего друга по-человечески, мы бы уже давно были на выходе. Претензии – к себе.

Он обжег меня таким взглядом, что я чувствовала себя провинившейся школьницей, которую отчитывает строгий учитель. В этот момент из душевой в дальнем конце коридора вышел парень. Он был мокрый, с полотенцем на бедрах, и, увидев меня, медленно и откровенно присвистнул, оценивающе провожая взглядом с ног до головы. Его губы растянулись в сальной ухмылке.

– Ого, а у нас новые… пейзажи, – растянул он, и его взгляд задержался на моих ногах.

Я почувствовала, как вся кровь приливает к лицу, а затем резко отступает, оставляя ледяную пустоту. Я хотела провалиться сквозь пол, стать невидимкой, исчезнуть. Стыд обжигал кислотой.

Тэ оттолкнулся от стены. Мгновение – и он уже рядом с парнем. Не было никакой бравады, никаких предупреждений. Просто короткое, резкое движение – толчок открытой ладонью в грудь. Толчок такой силы, что парень, ахнув, отлетел назад, споткнулся о мокрый след от своих же ног и шлепнулся на пол, а полотенце сползло с него. В коридоре повисла гробовая тишина, нарушаемая только хрипом ошарашенного парня.

Тэ даже не посмотрел на него. Он повернулся ко мне, но говорил громко, на весь коридор:

– Здесь военная общага, а не мотель.