Его голос был ледяным, но в нем не было и намека на грубость по отношению ко мне. Он защищал меня от чужих взглядов, пусть и своими грубыми, армейскими методами. Это было… неожиданно.

В этот момент дверь открылась, и вышел Чон, уже в полной экипировке. Он замер, оценивая картину: я, бледная и прижавшаяся к стене, его друг, стоящий в боевой стойке, и парень, поспешно наматывающий полотенце на пояс. По лицу Чона промчалась буря эмоций: удивление, понимание, досада.

Тэ встретился с ним взглядом и бросил уже откровенно ледяным тоном:

– Я говорил тебе. Военная общага – не место для девушки.

Он бросил последний взгляд, в котором было все: и упрек, и предостережение, и глухое раздражение, но также и что-то другое, что я не могла распознать. Какая-то странная, затаенная боль. Затем развернулся и зашагал по коридору к выходу, его тяжелые ботинки отбивали четкий, безжалостный ритм. Чон сжал губы, его челюсть напряглась. Он кивнул мне, словно говоря: «Прости. Позже объясню». И, не в силах ничего изменить, бросился вдогонку за Тэ, навстречу своему долгу, оставив меня одну в этом враждебном, пахнущем чужим мужским миром коридоре, под тяжелым, осуждающим взглядом того парня в полотенце.

Я стояла, вжавшись в стену, пока звук их шагов не растворился в гуле утра. Парень в полотенце шмыгнул в свою комнату, бросив на меня уничижительный взгляд. Я сделала шаг, и ноги подкосились. Не от страха. От стыда. От ясного, как этот утренний свет из окна в конце коридора, понимания: Тэ был прав. Абсолютно и бесповоротно прав. Я здесь чужая. И мое присутствие создает проблемы не только Чону, но и всем вокруг.

Чон

В машине по дороге на аэродром царила тишина, нарушаемая лишь переговорами по рации. Все летчики уже были на позициях, поэтому Тэ выжимал по полной со старенькой военной развалюхи, которая дребезжала под капотом, точно гаечные ключи в алюминиевом ведре. Стрелка спидометра дрожала на пределе, но скорость не могла заглушить тяжесть, повисшую в салоне.

– Ты что, совсем крышей поехал? – наконец бросил Тэ, сжимая руль с такой силой, что на коже показались вены. Его голос, обычно ровный, сейчас вибрировал от сдерживаемой ярости. – Из-за девчонки подставляешь и себя, и меня! Ты хоть представляешь, что было бы, если бы на месте того идиота оказался кто-то из штаба? Или если бы мы опоздали на вылет? Нам бы обоим крышка! Конец карьере!

– Оставь ее в покое, Тэ. Это мой выбор, – тихо, но твердо ответил я, глядя в боковое окно на проносящиеся мимо серые многоэтажки. Внутри все колотилось от несправедливости его слов, но я понимал, что в каждом из них – железная логика.

– Выбор? – фыркнул Тэ, и этот звук был полон презрения. – В небе нет места выбору. Там есть приказ, отчет и холодная голова. А у тебя она уже месяц перегрета. Ты сказал ей про боевой вылет?

Я промолчал, и это молчание было красноречивее любых ответов.

– Вот именно! – Тэ ударил ладонью по рулю, и машина вздрогнула, вильнув на трассе. – Не сказал! Потому что понимаешь: скажи – и она начнет плакать, цепляться, спрашивать «а опасно ли?», «а ты вернешься?». Она будет твоей слабостью. Ее страх станет твоим. Ее слезы будут отвлекать тебя в самый неподходящий момент. Ты думаешь, я не видел, как ты вчера пялился в телефон, ожидая ее сообщения, вместо того чтобы сверить навигационные карты? Я видел! И молчал. Но больше не буду.

Его слова били точно в цель, с хирургической точностью вскрывая мои собственные страхи. Я молчал, потому что возразить было нечего. Он был прав. Мысль о Мии, о ее улыбке была как теплый свет, но сейчас, на пороге вылета, этот свет слепил, мешал сосредоточиться на холодных цифрах и схемах, где цена ошибки – жизнь.

– Мы не на прогулку летим, Чон, – голос Тэ внезапно утратил ярость. В нем появилась усталая, глубокая горечь человека, знающего цену таким разговорам. – Это не учебный полет над полигоном. Один просчет, одна доля секунды задержки – все. Цинковый гроб. Или вообще ничего. Ты это понимаешь?

Я сглотнул. Горло пересохло.

– Понимаю…

– Нет, не понимаешь! – он снова взорвался. – Если бы понимал, не таскал бы ее в общагу, где каждый дурак может глазеть, и не валялся бы в постели, когда нужно быть в небе! Ей не место в нашей жизни. В нашей настоящей жизни. Она – как этот город за окном. Красивая картинка, которую мы пролетаем по пути на аэродром. И точка.

Машина резко затормозила возле КПП. Тэ показал документы дежурному, и шлагбаум медленно пополз наверх, открывая путь на взлетное поле, где нас ждали наши стальные птицы.

– Я прошу тебя об одном, – сказал он, уже не глядя на меня, уставившись на взлетную полосу впереди. – Забудь о ней на время вылета. Выключи эту часть себя. Положи ее в дальний карман и застегни на молнию. Иначе… – он на секунду замолчал, и в этой паузе прозвучало то, что он не решался сказать вслух. – Иначе я не смогу тебя прикрыть. И ты не прикроешь меня. Ты хочешь, чтобы из-за твоей любви кто-то не вернулся домой?

Машина рванула вперед, к ждущим самолетам. Его последние слова легли на плечи неподъемным грузом. Он был по-своему прав. Но, глядя на приближающиеся силуэты истребителей, я думал не о тактике или маршруте. Я думал о ее глазах, когда она говорила: «Я люблю тебя». И этот всплеск тепла был одновременно самым большим утешением и самой страшной ошибкой, которую я, кажется, уже совершил.

Мия

Весь день прошел как в тумане. Я сидела на парах, механически записывая лекции, но слова преподавателя пролетали мимо, не оставляя следа. Перед глазами стоял Тэ – его жесткий взгляд, его фраза «не место для девушки», а потом тот парень в полотенце, его сальная ухмылка. Я чувствовала себя чужой, вторгшейся на территорию, где мне не рады.

Я ждала вечера, ждала его сообщения, ждала, что он обнимет и скажет, что все в порядке. Но когда стемнело, а звонка так и не было, тишина в квартире стала звенящей. Я подошла к окну и смотрела на темное небо, по которому то и дело проплывали огни самолетов. Где-то там был он. И где-то рядом, в той же ночи, был Тэ, который смотрел на те же звезды и ненавидел меня за то, что я отняла у него не время, а брата. Я чувствовала это каждой клеточкой.

Впервые за весь этот счастливый месяц меня охватил необъяснимый страх. Как будто что-то уже сломалось. И это «что-то» было хрупким равновесием между его небом и моей землей. Между любовью и долгом. Между Чоном и его миром, в который мне, оказывается, нет входа.