4 глава
«Обещание»

Мия

Я ждала его долго. Сначала просто сидела на кухне, пила уже остывший чай и смотрела на темное окно, в котором отражалась я сама – растрепанная, с кругами под глазами, но с застывшей на губах глупой улыбкой. Потом перебралась на диван, включила телевизор без звука и наблюдала за мелькающими картинками, не видя их. Тело ныло от усталости, но сон не приходил – внутри пульсировало нервное ожидание. Каждый шум за дверью заставлял сердце подпрыгивать и замирать.

Даже не знаю в какой момент, но заснула крепким, тяжелым сном без сновидений. Проснулась я от мощного толчка, не сразу сообразив, что это мое тело откликнулось на громкий стук в дверь. Ритмичные удары отдавались в сердце беспокойством. Но в то же время я поймала себя на мысли, что на моем лице расцвела улыбка. Я знала, что пришел Чон.

Быстро подскочив на ноги, я поправила распахнувшийся халат, пригладила ладонями спутанные волосы и ринулась к двери, словно боялась, что он вот-вот развернется и уйдет, растворится в предрассветной мгле, как мираж. Он стоял на пороге, оперевшись рукой на дверную раму, с фирменной обольстительной улыбкой, глядя на меня исподлобья. Чон прикусил нижнюю губу, скользя взглядом по моим растрепанным волосам и бежевому халату, струящемуся по телу своими шелковыми волнами. Этот мужчина способен заставить меня краснеть, даже не говоря ни слова. Сейчас его глаза говорили за него: они говорили о голоде, о тоске, о том, как долго тянулся для него этот день без меня.

После пары секунд молчаливого обмена взглядами я не сдержалась и кинулась к нему, обхватывая широкие плечи руками. Подхватив мое тело, Чон усадил меня на своих бедра, заставил обхватить ногами его талию и шагнул в квартиру. Закрыл за собой дверь легким толчком ноги и зарыл пальцы в моих волосах на загривке, устремляясь к моим губам. Он жаждал наверстать все, что мы не успели прошлым утром, все, что он пропустил этой ночью. Но эта напористость была настолько непривычной, что мозг отчаянно искал подвоха. В его поцелуе чувствовалась не просто страсть, а какая-то лихорадочная спешка, будто он пытался уместить в остаток ночи целую вечность.

Чон положил меня на кровать с нежным трепетом и навис сверху. Он смотрел только в мои глаза, хотя его тело было напряжено от осознания, что мои руки развязывают пояс халата. Его губы нашли мои не в жадном притяжении, а в бесконечном, нежном вопросе. Он снимал с меня халат медленно, словно разворачивал драгоценный камень. Его ладони скользили по коже, зажигая не огонь, а мягкое, разливающееся тепло. Я сама потянулась к нему, позволив рукам исследовать рельеф его спины, чувствуя, как под ладонями играют мышцы. Это была не страсть, сметающая все на своем пути. Это было медленное, сознательное погружение в океан доверия, где мы были друг для друга и якорем, и парусом. Мы растворялись друг в друге постепенно, без спешки, стирая границы, пока не осталось только это – плывущее чувство полета в теплой тишине, под надежной защитой его объятий.

Тишину нарушало только наше синхронизировавшееся дыхание и далекий шум города за окном. Я лежала, прижавшись ухом к его груди, слушая, как успокаивается бешеный ритм его сердца. Его пальцы медленно, почти сонно перебирали пряди моих волос. Это был момент абсолютного, ничем не замутненного счастья. Но где-то на периферии сознания уже зарождался холодок – предчувствие того, что это счастье слишком хрупкое, чтобы длиться вечно.

– Знаешь, – его голос, низкий и хриплый от недавнего напряжения, прозвучал неожиданно громко в этой тишине. – Сегодня я останусь с тобой, но завтра… мне нужно рано уйти.

– На тренировку? – лениво пробормотала я, целуя его ключицу, чувствуя солоноватый привкус его кожи.

Он замер на секунду, и его пальцы в моих волосах остановились. Эта пауза длилась всего мгновение, но ее хватило, чтобы холодок внутри меня превратился в ледяную иглу.

– Нет, малышка. Не на тренировку. – В его тоне было что-то, что заставило меня приподняться и посмотреть ему в лицо. В глазах Чона, таких спокойных и глубоких секунду назад, теперь плавала тень. Нежность сменилась сосредоточенной серьезностью. – У меня вылет. Боевой вылет. На несколько дней. На неделю. Если все пойдет по плану.

– «Если»? – я почувствовала, как по спине пробежал холодок, а горло сжал невидимый спазм.

Он тяжело вздохнул и притянул меня ближе, спрятав мое лицо у себя на плече, будто не желая, чтобы я видела выражение его лица.

– Задание… не из простых. Но я обязательно вернусь. Обещаю.

Его слова прозвучали слишком твердо, слишком официально, чтобы быть простым утешением. Это была клятва. И она испугала меня еще больше, чем сама новость.

Я хотела возразить, закричать, запретить ему, но поняла, что не имею права. Это его мир. Его долг. Я могла только ждать.

Чон не спеша поднялся с кровати. Солнечный свет серебрил шрамы на его спине – немые свидетельства другой, незнакомой мне жизни. Он поднял свою куртку с пола, и что-то искал некоторое время в глубоком нагрудном кармане, после повернулся, протягивая на ладони небольшой металлический диск на цепочке.

– Это мой жетон, – сказал он тихо, протягивая его мне. – Там мое имя, группа крови, номер.

Я взяла его. Металл был холодным и невероятно тяжелым в ладони. Тяжелым не физически, а той тяжестью, которую он в себе нес – ответственность, опасность, саму жизнь.

– Зачем ты мне его даешь?

Он взял мою руку вместе с жетоном и крепко сжал своими ладонями, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде не было места для шуток или сомнений.

– Пусть этот кусок металла останется с тобой. Это залог. Мое обещание, что я вернусь, чтобы забрать его.

Я сжала жетон в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. Боль была приятной – она отвлекала от той, что разрывала грудь изнутри. Я кивнула, не в силах сказать ни слова, боясь, что голос сорвется и я разрыдаюсь, как малеькая.

Этот день был странным. Он тянулся, как густой, сладкий кисель, и в то же время убегал сквозь пальцы с пугающей скоростью. Мы больше не говорили о вылете. Не хотелось рушить эти короткие моменты счастья. Вместо этого мы варили кофе, и Чон, стоя у плиты, молча обнимал меня сзади, прижавшись щекой к моей голове. Смотрели старый фильм, но я не вспомню ни одного кадра, только ласковое поглаживание моих волос, пока я ютилась на мужских коленях. Каждая минута была наполнена им. Каждая деталь – как он смеется, как задумчиво морщит лоб, как пахнет его кожа после душа – врезалась в память с болезненной четкостью. Это был день, сотканный из тихих «последний раз»: последний совместный завтрак, последняя прогулка, последний просмотр фильма на его коленях. И над всем этим висел неозвученный вопрос: «А будет ли следующий?».

Будет. Должно быть. Ведь слово офицера нерушимо. И пока эта вера живет во мне, в груди утихает тревога. Вера – то, что дано нам в трудные минуты, то, что помогает пережить самое темное время.

Я легла спать на крепком мужском плече. Большего комфорта и спокойствия и желать нельзя. Но так и не смогла сомкнуть глаз. Я знала, что и Чон не спит. Слышала его тяжелое дыхание с легкой дрожью, нехарактерной для сна. Заговорить я с ним так и не решилась, позволив ему в полночной тишине обдумать стратегию завтрашнего вылета.

Утро началось не с будильника, а со звона пряжки его ремня. Этот звук прозвучал как выстрел, разрывая тишину и наш хрупкий мир. Он двигался по комнате тихо, методично, словно уже мысленно был в другом месте. Я притворилась спящей, наблюдая за ним сквозь ресницы. Надел футболку, а поверх – ту самую форму. Каждое движение отдавалось в моей груди глухим ударом. Он превращался из моего Чона в пилота. И этот процесс было невыносимо наблюдать.

– Чон… – тихо обронила я, заставив его обратить на меня внимание, – я пойду с тобой.

Парень недовольно нахмурил брови, будто надеялся избежать долгого прощания и ненужных слез. В его взгляде мелькнуло желание отказать, защитить меня от этого зрелища.

– Давай попрощаемся здесь, – мужской голос был ровным, без интонации. Это был голос командира, а не любовника.

– Нет. Я поеду с тобой до самых ворот.

В его глазах что-то мелькнуло – возможно, благодарность за эту упрямую верность – но спорить он не стал, лишь коротко кивнул в ответ, наблюдая, как я поспешно спрыгиваю с кровати и натягиваю вчерашние вещи.

Дорога была тихой и молчаливой. Я прижалась к его спине, пытаясь запомнить его запах, запомнить тепло его тела через все эти слои одежды. Ветер вырывал слезы из глаз, и я была благодарна ему за это. Так можно было не думать, не плакать, просто чувствовать его близость каждым миллиметром кожи.

Аэродром встретил нас ревом чужой силы и запахом авиационного керосина. Это был другой мир – мир строгих линий, металла и сухой командной речи. Чон остановил мотоцикл возле КПП и помог мне слезть. Его прикосновения стали другими – четкими, быстрыми, уже отстраненными.

– Подожди здесь, – сказал он, снимая шлем. Его взгляд искал кого-то в толпе, пока не наткнулся на Тэ.

Прислонившись к борту служебной машины, он курил и равнодушно наблюдал за суетой механиков, которые проверяли их самолеты перед взлетом. Его взгляд скользнул по Чону, затем по мне. На его лице не было ни удивления, ни насмешки. Лишь та же усталая концентрация, что и у Чона. Чон махнул ему рукой и кивнул в мою сторону. Тэ оттолкнулся от машины и неспешно направился к нам, швырнув окурок в сторону.

– Присмотри, – бросил Чон ему, уже отходя к группе механиков, которые возились с его самолетом. Это звучало не как просьба, а как приказ, отданный брату по оружию. Но в этом «присмотри» я услышала и другое: «Береги ее. Она мое все».

Тэ остановился в двух шагах от меня, засунув руки в карманы комбинезона. Он смотрел куда угодно, только не на меня – на самолеты, на механиков, на серое утреннее небо. Его молчание было тяжелым, давящим.

– Жетон взяла? – спросил Тэ, не глядя на меня.

Я машинально коснулась пальцами металла на шее и кивнула.

– Глупость, – проворчал он, но в его голосе не было злости. Была какая-то своя, понятная лишь ему, горечь. – Теперь будешь как на иголках, пока он не вернется.

– А ты нет? – вырвалось у меня.

Он впервые посмотрел на меня прямо. Его глаза были жесткими, но в них не было лжи. Там была пустота, которую я не могла расшифровать.

– А я буду там. Мне некогда быть на иголках. Нужно смотреть за ним. А ты тут. С этим, – он мотнул головой в сторону жетона, висевшего на моей груди. – Так что уйми свою панику. Мешает сосредоточиться.

И тогда, перед тем как развернуться и уйти к самолетам, он сделал это… Уголки его губ дрогнули, сложившись в подобие улыбки. Мой мозг запечатлел этот жест наравне с мыслями о Чоне, чтобы в следующий раз, когда они вернутся, и Тэ будет снова фыркать на меня, я могла ему напомнить, что он умеет быть… почти милым.

Я наблюдала, как шаг Тэ срывается на бег, когда он замечает генерала на взлетной полосе рядом Чоном. Чон посмотрел на меня и помотал голове, давая понять, что больше не сможет подойти… нельзя. Пришлось медленно отступать на пределы аэродрома, чтобы не создать проблемы. Остановилась я прямо перед воротами, откуда еще могла видеть его…

Я стояла, сжимая в кулаке жетон, пока они вдвоем уже забирались в кабины своих самолетов. Два силуэта, два брата, две судьбы, которые вот-вот должны были взлететь в небо. Чон обернулся один раз. Поднял руку, касаясь стекла шлема у виска. Я тебя вижу. Я помню. А потом был лишь оглушительный рев двигателей, дрожь земли и слезящиеся от ветра глаза, в которых таяли удаляющиеся силуэты.

Чон

Мы летели несколько часов, но казалось, от силы несколько минут. Тишина в кабине была обманчивой. Под нами дымился целый город, враждебный город. Небо было серое от въевшегося в облака дыма, пахло гарью и смертью. За спиной, где осталась она с холодным жетоном на шее, сейчас был лишь мрак, прошитый войной. Я заставил себя не думать о ней. Выключил эту часть сознания, как учил Тэ. Осталась только машина, приборы, задание.

– «Ястреб-2», «Ястреб-1». Перед тобой все чисто, – голос Тэ в наушниках был сухим, как спиртовая салфетка. Ни тени той уставшей горечи, что я видел недавно.

– Вас понял, «Ястреб-1», держись левее. Идем по маршруту.

Мой мозг, еще минуту назад хранивший отпечаток ее губ и тяжесть ее взгляда у ворот, очистился. Осталась только карта, радар, показания приборов и силуэт самолета Тэ впереди. Мы были двумя хищниками, плывущими в ледяной вышине.

И тогда радар взвыл. Пронзительная, режущая слух трель. На экран, в тридцати километрах, засветилась метка. Чужая.

– Контакт! Прямо по курсу! – рявкнул я.

– Вижу. Похоже на «Стрижа». Легко, – отозвался Тэ. В его голосе послышался знакомый азарт охотника. – Идем на перехват?

Приказ из центра поступил секундой позже. Подтверждение. Цель уничтожить.

Адреналин, холодный и острый, как лезвие, впился в кровь. Не страх. Сверх-концентрация. Мир сузился до зеленого свечения на экране и голоса наводчика.

– Набираем высоту. «Ястреб-2», прикрывай с южной стороны.

– Вас понял.

Погоня началась. Это был не дуэт, а танец смертельной точности. «Стриж» метался, пытался сорваться, но мы гнали его, как волки отбившегося от стада оленя. Тэ виртуозно выходил ему в хвост, заставляя нервничать и отвлекаться.

– Он наш, Чон! Гони его ко мне!

Я сделал резкий разворот, выходя на боевую позицию. Цель попала в прицел.

– Захват. Огонь.

Ракета сорвалась с шипящим вздохом, оставляя за собой шлейф. Попадание. Ослепительная вспышка, затем грязно-оранжевый шар разорвавшегося топлива и черный дым. Обломки, сверкая, понеслись к земле.

– Цель уничтожена! – в эфире прозвучал мой собственный голос, полный первобытной ликующей злости.

Вдруг все смолкло, и в этой оглушающей тишине я позволил себе выдохнуть – но в этот миг мир взорвался….

Не спереди. Сзади. Откуда-то сверху за непроглядными облаками. Страшный, разрывающий уши удар потряс кабину. Треск металла. Предупредительные сирены взвыли в унисон, заливая кабину алым светом. Индикаторы полетели вниз, один за другим.

– ЧОН! СЗАДИ! ВТОРОЙ! УХОДИ! – орал Тэ. Его голос был диким, полным ужаса.

Но было поздно. Самолет дернулся и клюнул носом, несясь в неуправляемом падении. Я рвал ручку управления на себя, но она бессильно болталась. Земля стремительно приближалась, кружась в бешеном хороводе за стеклом кабины.

В наушниках каша из шипения, криков Тэ и холодного голоса аварийного бортового: «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. ПОТЕРЯ УПРАВЛЕНИЯ. КАТАПУЛЬТИРОВАНИЕ. КАТАПУЛЬТИРОВАНИЕ».

Катапультирование… На такой высоте, с таким вращением… Шансов нет. Я знал это. Холодный, абсолютный покой вдруг снизошел на меня, сменив панику. Последнее, что я увидел в пронесшемся вихре за стеклом, – это стремительно приближающиеся кроны сосен.

Не страх. Пустота. И лишь одно обжигающее осознание, ярче любой боли:

Жетон… он у нее. Он не со мной. Хорошо. Прости меня, малышка…

И тогда, в грохоте разламывающегося мира, я прошептал в разбитый микрофон, зная, что меня уже никто не слышит:

– Я… падаю…

И все оборвалось.

5 глава

«Пустота»

Мия

Это солнечное утро не принесло былую радость. Просыпаться в холодной постели раз за разом становилось невыносимо. Каждая деталь здесь, в этой квартире, предательски напоминала о нем… Смотрю на входную дверь – и перед глазами картина, как Чон заходит, и я падаю в его крепкие объятия. Кухня, где мы проводили так много времени, просто болтая на разные темы за чашечкой кофе. Кровать, бывшая нашей маленькой, теплой обителью, теперь казалась огромной и чужой, хранящей лишь слабый, угасающий запах его тела.

Я неохотно натянула на себя джинсы и толстовку, завязала волосы в высокий небрежный пучок. Нужно идти на занятия, но внутреннее состояние позволяло махнуть рукой на собственный вид. Собиралась пройти мимо зеркала в прихожей, но невольно замерла напротив него. В стекле на меня смотрело бледное, истощенное лицо. На себя сердиться было даже невозможно – я выглядела слишком жалко. «А если бы он вернулся сейчас… Увидел бы меня такой… Взглянул бы тем же, влюбленным взглядом?»

– Нет… - я потрясла головой, пытаясь прогнать мучительную мысль. Чувства не умирают. Они живут где-то в глубине, дремлют, а потом пробуждаются от одного лишь имени или воспоминания.

Мне почти удалось усмирить подступающую тревогу. Почти. Но рука все же сама потянулась к расческе, чтобы хоть как-то привести в порядок непокорные пряди.

Улица встретила меня неприлично ярким солнцем и чужим, слишком громким смехом. Хотелось с силой зажмурить глаза, зажать ладонями уши, крикнуть, чтобы весь этот мир замолчал… Но я лишь проглотила комок, подступивший к горлу, и пошла дальше, будто сквозь густой туман. Внутри все было натянуто, как струна.