Должна ли она выйти и поговорить с ними прямо сейчас? Растопить лед, выложить все, что думает, начистоту? Или лучше притвориться, что она никогда этого не слышала, попытавшись при первом удобном случае покорить их своей доброжелательностью?

Она так и сидела неподвижно, парализованная собственной нерешительностью, пока собеседницы, смеясь и болтая, выходили из туалетной комнаты.

Медленно досчитав до десяти, она последовала за ними.

Шейну всегда нравились рыженькие.

Не то чтобы он был на этом зациклен ― по большей части он вообще не особо заморачивался на внешних данных и начинал скучать всякий раз, когда на посиделках с друзьями разговор неизбежно скатывался к обсуждению сисек и жоп. Это чем-то напоминало подход доктора Франкенштейна к созданию идеального человека и никогда не находило в нем отклика. Он встречался и спал с женщинами самых разных форм, размеров и происхождения (в том числе это касалось и цвета волос) и со временем понял, что обращает внимание на образ в целом, а не на какую-то отдельную деталь.

Но, несмотря на все это, только одна особенность внешности гарантированно заставляла его каждый раз поворачивать голову. Настоящая она была или поддельная, значения не имело. Он не мог сказать, родился ли с этим, или просто слишком много раз смотрел кино «Кто подставил кролика Роджера», будучи в самом впечатлительном возрасте. Чем бы это ни было, но интерес к рыжим пробудился рано, глубоко укоренился в нем и в какой-то момент полностью вышел из-под его контроля.

Вот почему, когда он впервые встретил Лайлу, это было похоже на некий космический замысел, который позже стал напоминать космический розыгрыш. Как будто креативная команда «Неосязаемого» каким-то чудом проникла в самую глубь его подсознания и подсунула ему готовый образ прямо из его похотливых подростковых фантазий.

И хуже всего то, что цвет волос стал, так сказать, вишенкой на торте. Для нее вообще не существовало плохих ракурсов ― а в их профессии это отнюдь не является чем-то само собой разумеющимся. Уж ему ли не знать. Он потратил много часов, злобно разглядывая ее, изо всех сил стараясь найти хотя бы проблеск слабости, изнеможения или нарушения симметрии.

Но, к сожалению, независимо от ракурса, никуда не исчезали точеные скулы, четкая линия подбородка, выразительные глаза и от природы пухлые губы ― процентов на тридцать пухлее среднестатистических. Его боттичеллевская эротическая мечта воплотилась в жизнь, став сводящим с ума подарком из ада.

И поскольку она была рыжеволосой от природы, ее кожу с головы до ног покрывала звездная россыпь золотисто-коричневых веснушек, разглядеть которые можно было лишь вблизи. Не раз и не два он пытался сосчитать их, пока она хихикала и извивалась под ним, но всегда сбивался где-то на двузначных цифрах. Впрочем, с таким же успехом их можно было считать хоть всю жизнь.

В этом извечная проблема фантазий. Они всегда поверхностны, инертны и однобоки. Их легко контролировать. Но они всегда рушатся, как только приходит осознание того, что на самом деле объект вашего желания ― это всего лишь трехмерное человеческое существо, ущербное и своенравное. Никакая фантазия не смогла бы выжить после того, через что им пришлось пройти: годы обид, предательство и борьба самолюбий, и все это на фоне напряженного рабочего графика, когда они были вынуждены проводить вместе каждую минуту на площадке.

Лайла не была его мечтой. Она была всего лишь человеком. Женщиной, которую он с какого-то момента, черт возьми, возненавидел ― и ни для кого не было секретом, что это чувство полностью взаимно. Со временем они стали экспертами в том, что касалось игнорирования друг друга вне кадра. Ведь это единственный способ выжить, когда приходится работать в тесном контакте с враждебно настроенной бывшей возлюбленной.

Тем не менее, он так и не избавился от этого постоянного, непроизвольного ощущения ее присутствия ― будто глубоко под его кожей все еще был спрятан некий настроенный на Лайлу радар, который не мог не выдавать предупреждений всякий раз, когда она оказывалась в непосредственной близости. Хуже того ― по всей видимости, время, проведенное в разлуке, только усилило это чувство: даже не поднимая глаз, он сразу уловил момент, когда она вернулась в комнату для читки. Хотя, с другой стороны, он мог определить это по тому, как внезапно стихла вокруг болтовня, а громкие разговоры за те несколько мгновений, прежде чем она села на свое место рядом с ним, перешли в едва слышное бормотание.

Уолт, сидевший напротив Шейна, встал со своего кресла и откашлялся, побуждая последних отстающих занять свои места.

– Доброе утро всем. Я так разволновался, когда увидел ваши великолепные лица и вашу готовность приступить к работе над девятым грандиозным финальным сезоном! ― Морщины на лбу и плотно сжатые губы придавали Уолту какой угодно, но только не взволнованный вид. ― И вначале я хотел бы поприветствовать Лайлу Хантер, которая снова с нами. Для тех из вас, кто пока не знаком с Лайлой, я замечу, что она невероятно талантливая и трудолюбивая, настоящий профессионал, и нам очень повезло, что она вернулась в семью «Неосязаемого».

Шейн уткнул взгляд в сценарий, когда по комнате прокатились негромкие аплодисменты. Он не стал к ним присоединяться.

Уолт попросил всех кратко представиться, после чего началась читка. Шейн изо всех сил старался сосредоточиться на работе, ощущая совсем не свойственную ему зажатость.

Конечно, он сидел рядом с ней не на одном десятке подобных прогонов, но в этот раз все было как-то иначе. Раньше, даже если они не ладили, Лайла все равно была здесь как дома. Теперь же она явно чувствовала себя незваной гостьей, пребывая в молчаливом оценивающем напряжении. Он буквально чувствовал, как внимательно она слушает каждую произнесенную им фразу, пытаясь понять, не растерял ли он свое актерское мастерство за три года ее отсутствия.

Но как только они добрались до ее единственной реплики ― которая была заключительной репликой всего эпизода, ― Шейн понял, что она не уделяла ему такого пристального внимания, как он думал. Казалось, она продолжает изучать сценарий, но по мере того, как затягивалось молчание и все взгляды в комнате обратились к ней, становилось все более очевидным, что она отключилась, полностью уйдя в собственные мысли. Когда она вновь подняла глаза, наткнувшись на его хмурый взгляд, ей потребовалась всего секунда, чтобы осознать свой промах.

– Ой! Хм… Простите. ― Она пролистнула сценарий, прежде чем снова посмотреть на Шейна широко раскрытыми прозрачными глазами. ― Г-где я? Кто ты?

Лайла преобразилась настолько быстро и органично, что он мог бы поверить: она ничуть не взволнована, ― если бы только ее щеки и шея не сделались алыми. Она всегда легко краснела – это был ее единственный актерский недостаток. Когда-то он наслаждался своей способностью вгонять ее в краску: это было неоспоримое физическое доказательство того, что не такая уж она и невозмутимая, какой кажется на первый взгляд.

Когда Уолт взял слово, чтобы подвести итоги, Шейн снова бросил взгляд на Лайлу ― и как раз вовремя: всего на долю секунды на ее лице отразилась печаль, но она тут же взяла себя в руки, и краска отхлынула от ее щек. Он почувствовал укол чего-то неопределенного внизу живота. Захотелось обвинить в этом слишком быстро проглоченный пончик, но он-то знал, что дело не только в пончике.

Впервые за многие годы Шейн поймал себя на мысли, что задается вопросом, почему у него вообще возникло желание с ней ссориться? Чего он добивался, что от этого получил? Конечно, она дала ему более чем достаточно причин для нелюбви, но даже самая последняя ее выходка ― прощальная, перед уходом, возможно, самая гадкая из всех, ― теперь далеко в прошлом. Кроме того, не было ни малейших сомнений, что в той ситуации он одержал верх. Может, протянуть ей оливковую ветвь мира? Может, это не такая уж плохая идея ― оставить прошлое в прошлом и двигаться дальше, как, в общем-то, и стоило поступить давным-давно?

Комната наполнилась шепотом и негромкой болтовней. Все встали, принялись потягиваться и собирать вещи. Шейн посмотрел на Лайлу, которая убрала сценарий в сумочку и поднялась одним резким движением. Он не менее поспешно вскочил на ноги.

Скажи ей что-нибудь приятное. Что-нибудь в поддержку.

– Хорошо поработали! ― выпалил он, не сумев придумать ничего иного.

Еще не успев договорить, он понял, что это худшая фраза в такой ситуации. Она бросила на него уничижительный взгляд, которым можно было содрать краску с автомобиля.

– Ага, ты тоже был неплох, ― ответила она. ― На самом деле это очень удобно ― когда всегда известно заранее, как ты произнесешь ту или иную фразу. Уверена, половина зрителей умрет от шока, если ты хоть раз переключишься и сделаешь что-нибудь иначе. Разноплановость ― довольно переоцененное актерское качество, тебе не кажется?

Она выскользнула из комнаты прежде, чем он успел отреагировать.

Что ж, он попробовал ― и ничего вышло. Можно продолжать ненавидеть ее с чистой совестью.

* * *

Когда Шейн вернулся домой, в гостиной сидел его младший брат Дин и смотрел телевизор. Дин работал его дублером в «Неосязаемом» начиная со второго сезона, но каким-то образом до сих пор «перекантовывался» в «комнате для гостей» Шейна, будто только неделю назад прибыл в Лос-Анджелес.

– Как прошло? ― спросил Дин, не отрывая взгляда от телевизора.

Как дублеру Шейна Дину не требовалось присутствовать на читках, да и вообще ― он никогда не читал сценарии. Но в этом и не было особой нужды: его работа заключалась в том, чтобы соответствовать комплекцией и цветом волос Шейну и стоять на отметках Шейна, пока настраивалось освещение и камеры. Работа с контекстом тут не подразумевалась. Иногда, если раздоры с Лайлой достигали апогея, Дин исполнял роль затылка Шейна. Это случалось нечасто, и гордиться тут было нечем.

– Нормально, ― коротко ответил Шейн, садясь на диван и бросая пакет с мексиканской едой на кофейный столик. ― Недавно вернулся?

– Примерно час назад. Я был у Колина.

Колин ― второй дублер Шейна, еще один человек, чья работа заключалась в том, чтобы быть отдаленно похожим на Шейна. Когда все трое собирались вместе на съемочной площадке, это производило немного странное впечатление. А когда Шейн узнал, что Колин и Дин стали лучшими друзьями, он слегка встревожился, не перешло ли это черту или осталось в рамках обычного нарциссизма?

Шейн развернул первое тако.

– Да? Вы снова дружите?

Дин пожал плечами и, наклонившись, взял из пакета пару кукурузных чипсов.

– Некоторое время он зависал с кем-то другим, но, похоже, все кончено.

В заднем кармане Шейна зажужжал мобильник. Он сдвинулся в сторону и достал телефон.

– Не возражаешь, если я отвечу? Это Рената.

Дин покачал головой и приглушил звук телевизора. Шейн принял звонок, включил громкую связь и, положив телефон на стол, вытер руки салфеткой.

– Привет, Рената.

– Привет, кормилец. Где ты? Можешь говорить?

– Да, я дома с Дином.

– Привет, Рената, ― нараспев протянул Дин. ― Кстати, мое предложение до сих пор в силе.

– Какое? Взять тебя в мужья и увезти подальше? Прости, но я, наверное, упущу свой шанс, ― сухо ответила Рената.

– Вот и зря. Из меня получился бы отличный домохозяин. Ты только скажи.

Рената засмеялась. Несколько лет назад Шейн спросил ее, хочет ли она, чтобы он запретил Дину флиртовать с ней, но она только отмахнулась. Рената не носила обручального кольца, однако в остальном ее личная жизнь была для него загадкой, впрочем, как и ее возраст ― этой женщине могло быть как сорок, так и шестьдесят. Но если эти игривые разговорчики не напрягали ее, то, следовательно, не беспокоили они и Шейна, тем более что их обоих, судя по всему, это даже веселило.

Шейн попытался вернуть разговор в деловое русло.

– Так и что стряслось?

– Они хотят, чтобы вы с Лайлой снялись для обложки большого осеннего выпуска журнала RRM^[11] о телепремьерах. Фотосъемки начнутся через две недели.

– С ума сойти, ― вяло ответил Шейн.

Дин фыркнул:

– А что, они не могут слепить его в «Фотошопе»?

– Это несколько другое. У меня вообще сложилось впечатление, что они хотят, чтобы съемка была, ну… слегка пикантной. Как ты смотришь на то, чтобы обнажить чуть-чуть тела?

Ужас закопошился внизу живота Шейна.

– Чуть-чуть тела?

– Ну или не чуть-чуть… Судя по всему, единственное, что их ограничивает, ― это опасение, что журнал потом придется продавать в непрозрачном пакете. Для тебя это нормально? Хочешь, я устрою скандал? А я могу устроить скандал.

Шейн уставился на тако, ощущая на себе взгляд Дина.

– Нет. Нет, это не проблема.

– Ну и отлично. Тогда начинай делать планку прямо с сегодняшнего дня.

Дин застонал от смеха, убирая пакет с кукурузными чипсами подальше от Шейна.

– Он всегда становится сварливым, когда садится на диету.

– Может, и ты присоединишься, Дин? Они наложат твой пресс на его тело.

– Скажи еще, что ты только и думаешь о моем прессе! ― усмехнулся Дин.

Шейн тоже выдавил из себя улыбку.

– Надеюсь, нам не придется заходить так далеко. Сейчас с помощью грима научились творить удивительные вещи. Пусть они просто нарисуют мне пресс.

Рената снова засмеялась.

– Отлично придумано! Я дам им знать, что ты готов.

Как только Шейн закончил разговор, Дин вновь увеличил громкость телевизора, и некоторое время они сидели в молчании, граничившем с неловкостью. Тема Лайлы была щекотливой еще с вечеринки по случаю окончания съемок пятого сезона. До презентации девятого сезона Шейн вообще ее не видел. А тот вечер показал ему раз и навсегда, что она за человек.

Очевидно, и Шейн, и Дин думали об одном и том же. Шейну хотелось что-нибудь сказать, но обсуждать все это вновь ― спустя столько времени после тех событий ― показалось ему утомительным и излишним. К тому же он никогда не любил спорить ― особенно с Дином. И хотя Дин был далеко не мальчиком ― тридцатник не за горами, ― он все еще оставался младшеньким в семье, и независимо от того, насколько сильно злился на него Шейн, инстинкт защитника всегда побеждал.

Почти всегда.