Он встретился с ней взглядом, и его голос стал пугающе спокойным.

– Нет. Когда ты так себя ведешь, не считаю.

Она вздернула подбородок.

– И как же я себя веду?

Он не ответил ― он смотрел на нее глазами раненого золотистого ретривера.

Иногда ей казалось, что внутри у нее живет змея, свернувшаяся в клубок, которая только и ждет, когда Лайла откроет рот, чтобы наброситься при малейшей провокации. Она понимала, что ее понесло: кожа раскраснелась, сердце бешено колотилось, но при этом где-то в глубине сознания уже начинало расти сожаление.

Лайла практически вынуждала Шейна заглотить наживку: бросить ее, обозвать сукой, вернуть ей все сполна и еще добавить от себя сверху. Многие мужчины захотели бы ― и поступили бы так ― без малейших сомнений.

А он ― нет. Он всего лишь покачал головой и опустил глаза.

Когда Шейн заговорил, его голос зазвучал устало.

– Наверное, мне стоит проветриться. Думаю, нам нужно немного остыть.

– Ну или вообще уезжай, если уж на то пошло! ― Она выкрикнула это раньше, чем осознала, что говорит. Тем не менее Лайла продолжила, испытывая странное ощущение, будто все это происходит не с ней. ― Я думаю… Я думаю, между нами… все кончено.

Он снова поднял на нее глаза. Его брови были нахмурены, губы поджаты, а лицо стало суровым и отстраненным. Он никогда раньше так на нее не смотрел. Это был взгляд совсем другого человека.

– Что ж, тогда и я думаю, что на этом все.

– На этом все, ― повторила она.

Несколько долгих секунд Лайла не видела никакого движения.

– Ясно, ― сказал он наконец.

Он слез с кровати и начал собирать свою одежду.

Непонятно почему, но она ждала, что он продолжит спорить. Попытается бороться за нее… за них. Но это и в самом деле было абсолютно не в стиле Шейна. Вот таким он был простым.

Однако его молчание Лайла восприняла как удар под дых.

Она сидела на краю кровати, наблюдая, как он натягивает джинсы, и чудовищное отвращение к себе росло и ширилось в ней.

Застегнув ремень, Шейн подошел к ней. Она смотрела на него снизу вверх.

– Это моя футболка, ― сказал он.

Лайла опустила взгляд на выцветший незнакомый логотип у себя на груди.

– Ах, да…

Она встала, через голову сняла футболку и протянула ее Шейну. Теперь на Лайле не было ничего, кроме стрингов, и, когда он взял футболку, оставив ее обнаженной, она смущенно скрестила на груди руки. Она заметила, как он опустил глаза, и ноздри его слегка раздулись. У нее мелькнула отчаянная мысль ― не попытаться ли соблазнить его на прощальный секс. Но она никогда прежде не ощущала себя менее сексуальной, чем сейчас, а кроме того, если бы он ее отверг, то она, вероятно, съежилась бы и тут же умерла от унижения.

Пока Шейн собирал свои вещи, Лайла надела майку и леггинсы. Оба отводили глаза и обходили друг друга стороной, перемещаясь по комнате. Дойдя до двери ее спальни, он помедлил и оглянулся.

Она встретилась с ним взглядом, чувствуя покалывание на коже от смутной тревоги. Агрессия покинула ее почти так же внезапно, как проявилась. Все, чего она хотела сейчас, ― снова забраться под одеяло и лежать, тщетно пытаясь унять угрызения совести, которые уже переполняли ее.

Как бы со стороны она услышала собственный тихий голос:

– Я не хочу терять тебя как друга.

Он резко выдохнул через нос, изобразив подобие смеха, затем смиренно покачал головой, прежде чем снова посмотреть ей в глаза.

– Мы никогда не были друзьями, Лайла.

Минуту назад она ошиблась. Вот это стало настоящим ударом под дых.

Потом он ушел.

После этого она сделала все возможное, лишь бы отвлечься. Она достала ноутбук и с бешено колотящимся сердцем принялась лихорадочно гуглить их имена, просматривая все соцсети и сайты со сплетнями, которые только можно было найти. К ее счастью, удивлению и облегчению оказалось, что им удалось каким-то образом избежать внимания широкой публики. К несчастью, из того, что она смогла почерпнуть из переписки с Максом и Полли ― ее любимой сценаристкой, ― выяснилось, что в их маленьком приключении с татуировками больше никто не участвовал. Они и в самом деле сделали парные татуировки. Она захлопнула ноутбук и свернулась калачиком под одеялом, погрузившись в тяжелый, тревожный сон.

В тот же день, после того как она немного отдохнула, приняла душ, выпила кофе и восстановила водный баланс настолько, чтобы мыслить здраво, она прокрутила в голове события утра, еще сильнее терзая себя чувством вины. К мучениям добавилось еще кое-что ― то, что больше всего выбило ее из колеи: острая боль утраты.

Она старалась не вспоминать те крошечные интимные моменты, которые накопились в памяти за то время, пока они с Шейном были вместе: понятные только им шутки; его привычка готовить для нее по утрам кофе; тот прискорбный факт, что лучше всего она высыпалась только с ним, когда он крепко обнимал ее, прижавшись губами к ее затылку.

Он сказал, что любит ее, лишь однажды ― четыре или пять месяцев назад. Он произнес это почти неслышно, в ее плечо, посреди ночи, после того как оба необъяснимым образом проснулись одновременно и потянулись друг к другу, ― во время полусонного и необычайно нежного секса. Ее это так ошеломило, что она притворилась, будто не расслышала. Если бы он повторил эти слова днем, глядя ей в глаза, чтобы не оставалось никаких сомнений, это было бы совсем другое дело. Но он этого так и не сделал.

Однако она проигнорировала его признание, потому что не поверила. Нет, она не считала, что он лжет. Конечно, они проводили много времени вместе, но обычно или работали, или трахались, и их разговоры редко заходили дальше шуток и малозначительной болтовни. Она верила, что ему нравилось думать о ней и спать с ней, нравилось, что она легко вписалась в его жизнь, оставшись одновременно и удобной, и нетребовательной. Но он не любил ее. Не мог любить. Она не настолько глубоко ему открылась, чтобы это стало возможным.

Иногда она ловила на себе его взгляд, от которого у нее сжималось сердце, поскольку она понимала, что на самом деле он видит не ее, а ту совершенную, невозможную женщину из своих фантазий, которую давным-давно придумал и на которую наложил ее лицо. Он заслуживал того, чтобы быть с женщиной, за которую принимал Лайлу, ― с той, кто была бы мягкой, похожей на него, кого он мог бы обнимать так крепко, как ему хотелось, без опасений быть разорванным на куски, если он отстранится.

В каком-то смысле сегодняшнее утро принесло хоть и болезненное, но облегчение. По крайней мере, он понял наконец, с кем имел дело. И ей не придется следующие месяцы жить в притворстве, будто она не замечает, как он медленно, но верно разочаровывается в ней по мере того, как узнаёт ее настоящую.

Однако в любом случае теперь им нужно было найти способ забыть все это ради шоу. Худшее, что может случиться после их разрыва, ― пострадает работа на площадке.

Завтра. Она позвонит ему завтра, извинится, и они во всем разберутся.

На следующее утро ее разбудило уведомление о сообщении в групповом чате «The Hags».

ЭННИ:

Между тобой и Шейном что-то случилось?

Лайла почувствовала, как внутри у нее все сжалось.

ЛАЙЛА:

А что?

ПИЛАР:

Просто пытаемся понять, стоит его убивать или нет

Следующим сообщением Пилар скинула ссылку на сайт со сплетнями. Перейдя по ней, Лайла тут же увидела серию фотографий Шейна в клубе с друзьями. Это была целая группа подающих надежды молодых актеров, с которыми он подружился после того, как прогремел «Неосязаемый», и которых журналисты полууничижительно прозвали «Отрядом озабоченных».

В первый раз она увидела эту компанию на новогодней вечеринке, куда их с Шейном пригласили как «друзей». Один парень из этой компании оглядел ее с ног до головы, после чего наклонился к Шейну и спросил ― даже не потрудившись перейти на шепот, ― одинакового ли цвета ее волосы наверху и снизу. Она не стала возмущаться, просто развернулась и пошла к выходу. Она слышала эту пошлость столько раз, что неоригинальность взбесила ее даже больше, чем вульгарность.

Шейн догнал ее и уговорил остаться при условии, что он немедленно потребует от своего друга извинений. Этого оказалось достаточно, чтобы она успокоилась. К тому моменту, когда он незадолго до полуночи затащил ее в пустую спальню, она почти забыла об этом инциденте. Почти.

Но теперь это было единственное, о чем она могла думать, глядя на фотографию Шейна, облапавшего «ангела» Victoria’s Secret так плотно, что можно было подумать, будто их соединили с помощью паяльной лампы. Судя по всему, пьяный в стельку, он небрежно целовал эту девицу, а она засовывала руки ему под рубашку. В это время на заднем плане остальные члены «Отряда озабоченных» хохотали, стебались и поднимали бокалы, тиская своих девушек-моделей.

В глазах у Лайлы потемнело. Зря она не доверилась собственной интуиции. Ненависть к друзьям партнера всегда была верным признаком недолговечности отношений ― одного поля ягоды. Ни для кого не было секретом, что и они до смерти ее ненавидели. Наверняка они прессинговали Шейна все эти месяцы, убеждая его поскорее с ней расстаться. Помня о том, какие скабрезности они запросто говорили ей в лицо, она даже думать не хотела о том, в каких терминах они обсуждали ее за ее спиной.

Разумеется, Шейн был взрослым мужчиной. Никто не заставлял его засовывать язык в горло этой женщины. Он делал то, что хотел сам.

Делал то, что отныне мог себе позволить.

Лайле показалось, что она разглядывала фотографии несколько часов.

Наконец она заставила пальцы набирать текст, которым хотела выразить большее равнодушие, чем чувствовала в реальности.

ЛАЙЛА:

Хахахах

Нормально для начала. Она продолжила:

Вам не обязательно его убивать

Мы больше не вместе

Наверное, я умерла бы от стыда, если бы кто-то решил, что я встречаюсь с тем, кто ведет себя как дешевка

ПИЛАР:

боже погоди что?

ЭННИ:

С каких пор???

ИВОННА:

С тобой все в порядке?

ЛАЙЛА:

со вчерашнего дня

и кстати именно я положила этому конец

и нет, на самом деле со мной не все в порядке

я обязательно приду в себя

Она убедила подруг, что им не нужно приезжать; убедила себя, что опустошение, которое она испытывает, не стоит и выеденного яйца. Это задетая гордость, только и всего. Через неделю она обо всем забудет.

Только Шейн на этом не остановился.

Следующие несколько дней Шейна каждый вечер фотографировали с разными женщинами ― как со знаменитостями, так и нет. И хотя после той первой ночи Шейн стал проявлять свои чувства в общественных местах менее демонстративно, было совершенно очевидно, что он вел себя провокационно именно там, где можно было встретить папарацци или жадных до зрелищ фанатов. Никак иначе истолковать это было невозможно: он поступал так специально, чтобы причинить ей боль.

Она мысленно визуализировала собственное сердце, представив, как оно превращается в камень, чтобы как можно меньше думать о том, что оно все-таки болит.

И хуже всего было то, что она не могла ответить ему тем же. Если бы Лайла стала встречаться каждый вечер с новым парнем, пускающим на нее слюни, ее сочли бы распутной, заклеймили шлюхой, в результате чего имидж и, возможно, даже карьера оказались бы безвозвратно загубленными. Несколько феминистски настроенных желтых изданий дали поведению Шейна вполне заслуженную характеристику (назвав его жалким, безответственным и грязным), однако наиболее крупные СМИ пропели ему дифирамбы, присвоив титул мощного жеребца и идола мужественности, который с большим отрывом обскакал весь «Отряд озабоченных».