Георгий почувствовал настоятельную необходимость задать свой вопрос громко, не робея. Лицо Кирилла на миг стало непривычно взрослым, серьёзным и рассудительным.

Всё вокруг, казалось, умолкло, даже шорох листьев на ветках.

Старший из мужчин от голоса за спиной подскочил на месте, крутанулся и чуть не упал от удивления: перед ним стояли дети. У того, что постарше, яростно пульсировала венка на правом виске.

– Здравствуйте! – хрипло произнёс Георгий.

Безразличное и вялое выражение лица мужчины сменилось интересом:

– Здравствуйте, молодые люди. Вам что нужно?

– Вам нужны грузчики?! – выпалил Кирилл.

Глаза мужчины расширились:

– Нужны. Ну, и где эти грузчики-то?

– Мы здесь. То есть я, – Георгий указал на себя.

От такого ответа хозяин-продавец палатки не знал, то ли ему плакать, то ли смеяться. Обхватив ладонью подбородок, он отрицательно покачал головой:

– Нет. Маловаты вы ещё, парни. Подрастёте – приходите.

– И приспичило же им работать! – добавил один из грузчиков, почти осушив стакан с водой и выплеснув оставшиеся на дне капли за плечо.

Георгий был на взводе: только что вдребезги разбился один-единственный шанс устроиться хоть кем-то и хоть куда-нибудь, и осколки этого шанса ссыпались ему на голову, будто дикие абрикосы с дерева…

– Абрикосы? – исступлённо произнёс Георгий.

В глазах его потемнело.

– Например, мы можем набрать абрикосов и продать их, – рассуждая, предложил ему Кирилл. Он что-то лепетал и раньше, только старший брат не слушал.

– Где мы сейчас их наберём? – равнодушно произнёс Георгий.

Кирилл умолк. На его маленьком личике появилась гримаса разочарования.

– Даже не знаю, что нам делать, – вынужденно признался себе вслух Георгий.

Хуже того, из ларька, где продавали свежую выпечку, до голодных братьев долетали умопомрачительные ароматы сдобы и ванилина.

– Я есть хочу.

– И я. Бегемота бы проглотил.

Братья слышали, как люди около того ларька болтают, спорят, смеются – кто-то надрывно, кто-то – прикрывая рот рукой. Продавщица с головокружительной внешностью и отменным чувством юмора то и дело пыхтела за работой.

– Есть с картошкой? – спросил один мужчина, указав пальцем на румяный, с золотым бочком, пирожок на прилавке.

– Что? – переспросила продавщица. – А, с картошкой? Конечно. Вам сколько?

– Один, пожалуйста.

Другой мужчина лет пятидесяти, пробираясь из конца очереди в её начало, благодушно залепетал:

– Людочка, радость моя, и мне дай один с картошечкой.

Людмила улыбнулась и утвердительно кивнула. Мужчины оказались знакомыми, потому завязали разговор:

– Сан Саныч, здравствуй, увидел тебя в очереди.

– Здравствуй, Захар.

Продавщица уже подала им по горячему пирожку. Знакомые отошли в сторону: один из них держал двумя руками пирог, как будто успокаивался его теплом; другой чуть наклонил голову, откусил немного и причмокнул от удовольствия.

Глядя на этих мужчин, братья Онисины вдруг почувствовали незнакомую до этого зависть и боль, словно кто-то ударил под ложечку. Вслед за уколом зависти последовал следующий укол, от которого им сделалось не по себе, даже, можно сказать, страшно:

– Слыхал? – негромко начал Захар. – В полдень поезд уходит с заключёнными женщинами.

– Жён изменников Родины этапируют? – Сан Саныч заметно напрягся.

– Да. Говорят, там целый состав, – сказал Захар и с серьёзным видом положил руку на плечо товарища.

– Какой кошмар! – Сан Саныч перевёл испуганный взгляд с собеседника обратно на пирожок.

Захар вздохнул.

Два приятеля продолжили разговаривать тихими, сиплыми, шепчущими голосами.

– Ведут! Ведут! Ведут! – громко выговаривал, тяжело дыша, мальчуган, бегущий между рядов рынка.

Губы Георгия задрожали и посерели. Захар и Сан Саныч куда-то сразу улетучились. Продавцы испуганно переглядывались, вздрагивали, причитали. На минуту на рынке воцарилось молчание: всё замерло, всем было страшно. Гудок поезда разрезал эту зависшую над рынком тишину.

– Пойдём на вокзал, – коротко распорядился Георгий.

– Зачем? Что ты собрался там делать? – лицо Кирилла сделалось капризным.

На глазах братьев Онисиных все покидали свои места и бежали к вокзалу.

– Среди заключённых может быть и наша мама! – дрожа и задыхаясь, вскрикнул Георгий.

– Глупости! Что ей там делать? Не пойду я никуда!

Ноги Кирилла налились свинцом, он злился и этим жутко рассердил старшего брата: тот чувствовал, как волна раздражения накрывает его всё больше. Он уже хотел устроить братишке взбучку, хорошую трёпку за непослушание.

– Сказано – сделано! – Георгий, скрипнув зубами, строго обратился к брату.

– Нет! – взвизгнул тот.

– Замолчи!

В Георгии росла странная убеждённость, что сомневаться нет времени – на вокзал нужно лететь изо всех сил. Он подтолкнул Кирилла к выходу с рынка, и тот, поджав губы и опустив голову, впервые очень остро ощутил, что старшего брата сейчас действительно нужно слушаться.

К Онисиным, судорожно бегущим к перрону со скрипящим грузовым составом, присоединялось всё больше людей. Казалось, что вагоны, предназначенные для заключённых, пропитаны ненавистью и злой энергией: захочешь узнать, что кроется за железной занавеской, – и твои и без того ломающиеся суставы пронзит высоковольтный удар!

Конвойные браво маршировали, вереницей ведя перепуганных заключённых, похожих на марионеток. Одна из них споткнулась, растянулась на земле и застыла на месте.

– Давайте руку, – Светлана Матвеевна приблизилась и наклонилась к упавшей молодой женщине. Та протянула ей руку в ответ, заставив пальцы сомкнуться.

– Спасибо, – ответила женщина, вставая и испуганно дёргая головой в разные стороны, – ей казалось, или, может, ей внушили, что за ней наблюдают.

– Скажите, куда нас ведут? – спросила у неё Онисина. Она не была до конца уверена в том, что происходит.

– Милочка, ты разве не поняла? Умирать! – ужас, поселившийся в глотке женщины, наконец нашёл выход.

«Нет! Пожалуйста! Нет! Ради Андрюши! Ради моих детей!..» – скулило нутро Светланы Матвеевны, а голова отказывалась работать как надо.

– Как вас зовут? – спросила она у женщины.

– Сима. А тебя?

– Света.

Сквозь хаос и гул молодой конвоир, в душе которого зарождалось дурное настроение, сумел расслышать робкий разговор двух обездоленных женщин. Напрасно они сдружились, ведь их болтовня пришлась ему не по вкусу. Подойдя к ним и широко раскрыв глаза, конвойный, чувствуя неприязнь, крикнул так, что изо рта полетели брызги:

– Ну-ка, замолчали обе! Я кому сказал!

Дело было в том, что проявлять интерес друг к другу этапируемым строго воспрещалось. Сима с покрасневшими глазами и чёрными кругами под ними втянула голову в плечи и отскочила от Светланы Матвеевны. Онисина испуганно взглянула на подругу по несчастью.

Дальше Светлана Матвеевна шла, уперевшись обиженным взглядом в затылки идущих впереди. Как страшно колотилось её сердце! Живые изнутри и мёртвые снаружи, люди в колонне походили на восковые фигуры: бледные, жёлтые, истощённые, с пугающими лицами, впавшими, обезумевшими глазами, они пялились в одну точку.

Каждый вокзальный зевака считал своим долгом уставиться на вагоны, словно на лязгающие металлические гробы с живыми мертвецами внутри. А ходячие мертвецы терпеливо шли, словно на заклание. Горячие струйки страха текли в венах под коченеющей кожей каждого бесформенного, плохо различимого, тусклого силуэта, который был чьей-то матерью, дочерью, женой, сестрой…

Женщин группами останавливали у каждого вагона и разворачивали лицами к входу. Зрелище было страшным. Вооружённая охрана, сдерживая помешательство провожающих, сердито хмурилась, задирала носы, покрикивала, чтобы не думали делать пакостей.

Как несправедливо: дети Светланы Матвеевны изо всех сил бежали к своей матери, но ноги почему-то подводили их, словно какое-то невезение сдерживало, не позволяло им подбежать ближе. Примчавшись на перрон, Георгий и Кирилл в конечном итоге не сумели увидеть мать. Казалось, вероятность встречи улетучилась.

Сборище зевак и провожающих придавало всей этой картине странную неопределённость и горечь. Разумеется, Георгий считал, что если задуманное не бросать, а довести до конца, то всё у них обязательно получится. И он, ещё незрелый юноша, вдруг проявил взрослую реакцию – сумел растолкать людей и крикнуть во весь голос:

– Мама! Ма-ма! Мам!

Но звук его голоса не смог возвыситься над общим шумом и гулом и словно рассыпался на кусочки. Вокруг дышала и двигалась толпа. Георгий держал за руку брата железной хваткой. Кириллу было страшно в скопище людей, и страх его был жутким, леденящим маленькую душу, и казалось, что она вот-вот лопнет.

По-прежнему не сводя глаз с вагонов, Георгий в ярости продолжал звать мать, но вокруг, куда ни глянь, высились конвоиры и толпились чужие, холодные люди.

– Мы найдём её! – услышал он свой собственный отчаянный крик.

Отпустив руку, Георгий схватил брата за бока, вонзив ставшие свинцовыми пальцы в его хрупкое тельце, и не просто подсадил, а по-олимпийски подбросил его на фонарный столб.

– Лезь! – взвизгнул Георгий.

Он был уверен, что за каждой борьбой стоит торжество.

– Я не умею! Я никогда такого не делал! – судорожно втягивая воздух, всхлипывая и заикаясь, пискнул младший Онисин.

– Ухвати ногами столб и подтягивайся на руках! Ну же! Давай!

Потные руки Кирилла ощущали тяжесть собственного тела – его силы, казалось, уходят, и он соскальзывал со столба…

– Пожалуйста, Кирилл, смелее! Пожалуйста… – крик Георгия перешёл в мольбу.

Он робко, слабо, невнятно повторял одно и то же, продолжая подсаживать Кирилла. Раскаты голосов конвоиров звучали в ушах, пулями били в виски. Склонённые, беспокойные фигуры жён врагов народа поднимали лица – собственно, лиц уже не было, остались лишь чёрные тени, которые съели все черты, – умоляюще, жалобно, боязливо, но военизированная охрана монотонно и размеренно запускала их пачками в вагоны с отношением лишь чуть лучшим, чем к скоту.

Кириллу, чувствовавшему себя немощным и виноватым перед братом и мамой, пришлось резко повзрослеть, перешагнуть через свой страх. Заставив себя и абсолютно наплевав на то, как это выглядит со стороны, он, как чудовищно подвижная дрессированная обезьянка, вдруг потянулся-поскрёбся вверх по столбу. Должно быть, так проявилась его отчаянная любовь к матери.

Рукам стало больно, тело дрожало от пронзительного напряжения, из глаз текли обжигающие водопады слёз отчаяния и беспомощности. Сквозь пелену он выглядывал маму. Кирилл даже пытался махать ей, пока ещё не видимой: весь свой вес мальчик перекинул на левую руку, а правой разрывал воздух.

– Мама! Мама, где ты?! – в крике его чувствовалась обида, ведь нечестно поступает с ним судьба – оставляет сиротой в столь детском возрасте!

Но Светлана Матвеевна, полная страха и изумления, в эти мгновения смотрела в другую сторону. Минута – и в воздухе голубем летит зов. Ей послышалось, что где-то вновь разносится голос её младшенького, его крик: «Мама!» Но она решила, что это – резкое помутнение рассудка, что голос сына ей только кажется. Она не догадывалась, что ей необходимо было посмотреть вверх, а не вокруг. Охрипший Кирилл обращался уже не столько к матери, сколько к себе, прося не сдаваться, заставляя себя кричать что есть мочи. Там, на столбе, он смотрел на крыши вагонов, хотя на самом деле это они на него глядели – жадно поглощали лучи дневного солнца и накрывали собой загнанных людей. Впервые всего за несколько секунд ребёнок заметил, как эти уродливые и мрачные железные коробки похожи на тюрьмы.

Немного спустя Кирилл понял всё и ахнул: ненавистный поезд скоро отправится в путь. Последние заключённые, испытывая стыд и испуг, спотыкаясь, поднимались по ступенькам и пропадали во тьме вагона, бормоча себе под нос то ли молитвы, то ли проклятия. Светлана Матвеевна, страдальчески прикусив губы, вертела головой в разные стороны, не в состоянии поверить, что где-то среди всей этой суматохи к ней взывает её сын, но лица Кирилла она не отыскала. Её била дрожь, дыхание струйками текло наружу.

Георгий и Кирилл перестали понимать, как им поступить дальше. Им хотелось, чтобы все заключённые просто остались на перроне. Всем прощающимся это хотелось. Хотелось самого простого – не расставаться. Но на глазах всех оставшихся на платформе людей огромные грохочущие двери вагонов, вызывающих дурноту, закрылись. Светлана Онисина, как и все прочие заключённые, пропала в тёмном паршивом гробу на колёсах. Состав затрубил, а затем полетел вместе с ветром в никуда.

– Нечего тут смотреть… – выговорил мужчина, стоящий около Георгия.

– Вы знаете, куда поехал этот поезд? – поинтересовался у него юноша.

– В лагерь для жён изменников родины, в Акмолинск.

– А где это?

– Далеко, сынок. В Казахстане.

Страшное представление прошло, и толпа народа рассеялась. Тех, кто не прощался тут с родными, а был просто зевакой, охватило чувство облегчения и покоя, будто гора спала с плеч, и все страхи, кажется, прошли. А вот Георгий стоял на перроне, еле дыша и чуть не рыдая, ведь теперь они с братом, разлучённые с матерью, действительно оказались загнанными в угол.

– Слезай, Кирилл! Нам нужно идти! – крикнул Георгий брату.

– Нет! – плакал тот. – Мама уехала, бросила нас и больше не вернётся!

– Она не бросила нас! Она вернётся. Обещаю! – Георгий упёрся в младшего брата пронзительно пугающим взглядом.

– Ага… Я тебе не верю!

– Маме твоё поведение не понравилось бы! Слезай, я что-то тебе расскажу.

Кирилл, скользя вниз по столбу, стонал и причитал.

Георгий, даже не начав рассуждать, понимал, что теперь ему предстоит быть родителем: опекать, охранять, обеспечивать младшего брата. Старший Онисин размышлял: можно ли жить и радоваться жизни на воле и одновременно так её ненавидеть? Отец велел ему держать хвост морковкой, но как? Эта мысль беспокоила парня.

Кирилл, оказавшись внизу, присел на корточки и прикрыл глаза, начав снова горько рыдать. Успокоиться не получалось. Георгий опустился на колени и, сильно нервничая, попробовал обнять брата. Они оцепенели и потеряли на какое-то время рассудок. Казалось, горе хотело удержать ребят, всосать их в себя. Навсегда.

Потом старший Онисин обхватил руками белое, как живая маска ужаса, лицо брата, повернул к себе и, не сводя с него глаз, произнёс:

– Я позабочусь о тебе, клянусь. Мы вместе, и мы непременно что-то придумаем. Мы сможем.

Кирилл перевёл дух и задышал ровнее, не сводя умоляющих глаз с Георгия. Несчастный ребёнок с трудом поднялся и, вцепившись руками в пояс старшего брата, крепко его обнял.

Вот и всё.

Георгию нужно было сосредоточиться и вернуть себе спокойствие. Быть, как отец. Даже если он упадёт, то обязательно поднимется, каким бы трудным это ни было.

– Почему мама не предупредила, что уезжает? Она бросила нас? Да?

– Нет, – хрипло прошептал Георгий. Во рту у него пересохло. – Её заставили.

Он не признался Кириллу в своих опасениях, что, возможно, их мать заставили силой признаться в том, чего она не совершала. Говорить такое да и думать о страшном он себе запретил.

– Идём.

– Куда?

– Мы ведь так и не заработали денег на жильё.

Они направились к выходу с вокзала тем же путём, что и днём, когда бежали на перрон. Всё внимание Кирилла поглотила жажда воды и еды. Мгновение он молчал, глядя под ноги, загнанно дыша от спустившейся на город духоты. Она отрезала ему дальнейший путь.

– Я так пить хочу…

– И я, – машинально ответил Георгий.

Они минуту постояли, передохнули и снова пошли, пытаясь идти в прежнем ритме. Усталость выматывала. Кирилл рукой вытирал со лба пот и немного отставал от Георгия, как ни прибавлял ходу. Тот сильно спешил. Уже в сквере, недалеко от рынка, Кирилл позволил своим капризам вырваться на волю: он посмел захныкать, а прежде бледное его лицо теперь разрумянилось.

– За тобой не угнаться… Ноги болят. Понеси меня!

Георгий, находясь в апатии, сердито рыкнул:

– Нет. Я и сам уже устал. Потерпи. Пойдём-ка на вон ту скамью, видишь? Там и отдохнём.

Глядя на Георгия, Кирилл думал, что тот ещё что-то скажет. Но брат сохранял молчание. Задавать вопросы с пристрастием младший Онисин не намеревался. Обычная зона пеших прогулок с путаницей узеньких троп, гущей кустов и тенистых деревьев находилась в двадцати-тридцати шагах от ребят. Оказавшись там с побитым видом, они упали на скамью.

– Я голоден, – прошептал Кирилл с нотой истерии, опуская одну ногу со скамьи на землю.

Лицо Георгия напрягалось и выражало недовольство.

– Можешь помолчать? – он отозвался суровым тоном и с горячей настойчивостью смотрел в тот конец сквера, откуда доносилась весёлая музыка. Кирилл тоже прислушался и различил мелодии праздника и радостные возгласы детей. А Георгий вспомнил, что здесь неподалёку находится цирк, и вдруг идея словно влетела в голову Георгия и нарисовала там одну занимательную картину…

Глава третья. Цирк

Онисины разглядывали купол цирка – большой, забавный и странный колпак, под которым скрываются чудеса.

Кирилл сидел на скамье, болтая ногами и засунув руки в карманы штанов. Он позволил себе тихонько спросить у брата, что они будут делать дальше.

Георгий оживился:

– А хочешь в цирк?

Кирилл засиял:

– Хочу.

– Тогда вставай.

– Но денег-то у нас нет.

– Вставай, говорю.

Со вздохом надежды Кирилл слез с лавки и направился со старшим братом в сторону цирка. Очутившись у входа, они увидели администратора – пожилого мужчину с добрым лицом. Именно он был обладателем голоса, зазывающего посетителей, и именно он проверял билеты, загородив собою вход. С посетителями он вёл себя обходительно:

– Ваш билет? Поторопитесь, представление начнётся через десять минут! Хотите купить билет? Один – пятьдесят копеек, будьте добры.

Онисины ходили туда-сюда, не решаясь подойти к администратору.

– Давай попросим впустить нас без билета?

– Только внимание привлечём… – Георгий размышлял: – Должен же быть хоть какой-то шанс попасть на представление? И как бы этот шанс не прошляпить…

Попасть в цирк им было очень важно. Это было первой и главной причиной отправиться на поиски служебного входа, поскольку через центральный вход двигался основной поток народа. За какую-то долю минуты перед Онисиными появилась та самая табличка с надписью: «Служебный вход. Посторонним вход воспрещён». Ребята изо всех сил старались быть незаметными.

– Входи, только тихо, – скомандовал Георгий.

– Но нас могут заметить! – лицо Кирилла покраснело от стыда.

– Ты хочешь в цирк или нет?

– Хочу.

– Тогда входи. Или мне нужно затолкать тебя туда?

– Нет, я сам.