Научным руководителем был Джеймс Аспидс, работая под началом которого можно было охладеть к любой теме. Сам Аспидс давно охладел ко всему, и ему доставляло удовольствие расхолаживать окружающих
Я ещё не ответил на Ваше суждение об эпической Вашей поэме. Что ж, если Вам по-прежнему небезразлично моё мнение… Хотя с какой стати? Вы поэт, и ценность для Вас должно иметь лишь собственное мнение.
Мне кажется, что настоящие сказки не пугают. Ты как бы принимаешь их правила. Они работают в огороженном мире – не в настоящем, а в мире, где ничто никогда не меняется. Ведьм наказывают, девчонки-гусятницы становятся принцессами, потерянное возвращается.
акого читателя. Саймон был не чем иным, как ее собственным страхом, которому она обозначила пределы, дала отдельное, отчужденное существование. Генри же присутствует у нее в доме, прочел повесть о Саймоне и – здесь это ужасное, расхожее выражение литературоведов вполне уместно – «ассоциирует себя с Саймоном». Тем самым Генри наносит удар по ее самостоятельно созданной, кропотливо выстроенной независимой личности. Впер
Мы воображаем себя всезнающими. А в действительности открыли способ самогипноза, придумали магию и сами же ею обольщаемся, наподобие примитивных народов. Если вдуматься, это разновидность детского извращённого полиморфизма – считать, что всё связано с нами. Мы оказываемся запертыми в себе – и уже не можем видеть мир подлинный. И в результате начинаем всё подряд стричь под гребёнку одной-единственной метафоры…
Я готов читать до конца самую несусветную гиль, лишь бы утолить эту мучительную жажду, даже если питьё придётся не по вкусу, и тем довершить дело, за которое не стоило бы и приниматься.
Поутру весь мир имел новый, незнакомый запах. Это был запах после буревала, зелёный запах искромсанной листвы и растительных брызг, расщеплённого дерева и смоляной живицы, запах терпкий и заставляющий почему-то ещё думать о летнем, с хрустом надкушенном яблоке. Это был запах смерти, разрушения – и вместе свежий, живой, что-то сулящий…
Знакомые всегда считали, что она хорошо исполняет дочерний долг. Мало кому приходит в голову, думала она, что они с матерью просто две умные женщины, которые легко понимают и любят друг друга.
Когда он брал слово, что случалось нечасто, то говорил так, словно распускал вязаную вещь: бесконечно тянул мысль за кончик, образовывалась жеваная зависимая фраза, ворошок из слов, за ней другая, третья, четвертая… в конце же не оказывалось ничего – лакуна, зияние, заикание.