Точно такой же липкий ужас предательства я чувствовала прямо сейчас.

— Эй, Алина! Что случилось? — Андрей продолжал бежать в моем темпе, заглядывая под козырек кепки.

Слезы окончательно перекрыли горло, я физически не могла говорить. Заметив, что я плачу, Андрей сделал резкий рывок вперед, перегородил мне дорогу и сильным, но аккуратным движением остановил меня, намертво прижимая к своей груди. Я попыталась дико вырваться, заколотила кулаками по его плечам, стремясь продолжить свой бег-спасение, но у Андрея оказались удивительно сильные руки, не только ноги. Он крепко зафиксировал меня в объятиях. Я замерла, утыкаясь носом в его спортивную футболку и чувствуя оглушительный, ровный стук его сердца.

— Ну тише, тише... Всё хорошо, — он мягко, успокаивающе гладил меня по волосам, словно я была маленькой испуганной девочкой.

— Не надо, Андрей... Отпусти, — я сделала последнюю слабую попытку высвободиться, но он не разжал замок рук.

— Тш-ш-ш... Слушай, если тебе реально становится легче, когда ты бежишь, позволь мне просто бежать рядом? Буду твоим личным телохранителем.

— Нет... — я сделала глубокий вдох, втягивая носом сосновый аромат, и обмякла в его руках. Озноб начал проходить. — Уже лучше. Спасибо. Можно просто идти.

Он понимающе кивнул, наконец ослабил хватку, и мы медленно побрели по тенистой аллее. Какое-то время мы шли в полном, но удивительно комфортном молчании.

— У меня есть младшая сестренка, — негромко нарушил тишину Андрей, пиная носком кроссовка упавшую шишку. — Я её точно так же успокаиваю, когда она из-за чего-нибудь грустит. Хватаю в охапку и держу, пока не перестанет дуться.

— Ей жутко повезло с таким старшим братом, — заплаканным, гнусавым голосом отозвалась я, шмыгая носом. — Я тоже всю жизнь мечтала о брате или сестре. Но бог не дал.

— Ты одна в семье?

— Да, одна.

— Ну, в этом же тоже есть свои плюсы! — Андрей попытался весело подмигнуть мне. — Все игрушки только твои, и конфеты на праздники ни с кем делить не надо. Сама себе хозяйка.

— На самом деле — нет. Это фигово, — грустно вздохнула я. — Постоянно скучно, одиноко, даже поиграть не с кем. Поэтому моими лучшими друзьями в детстве были кукла Лили и потрепанный мишка по имени Бантик. Мне родители даже котенка или щенка завести не разрешили, представляешь? Сказали, грязи много.

— Да-а, ну это просто масштабная жизненная трагедия! — насмешливо протянул Андрей, картинно хватаясь за голову.

Его нарочитый драматизм сработал идеально. Мои слезы мгновенно высохли, а на губах сама собой появилась улыбка. Мне вдруг стало так легко и весело, будто весь этот кошмар с Виталиком происходил не со мной. Андрей игриво толкнул меня плечом в бок, я со смехом толкнула его в ответ. Мы начали откровенно баловаться прямо посреди аллеи, как маленькие. Парень резко затормозил и попытался шутливо пощекотать меня за талию.

— Эй, руки убрал! Щекотки боюсь! — взвизгнула я, уворачиваясь.

— А я знаю! — победно заржал этот веснушчатый чертяка. — Лучший способ от любой хандры — это хорошая щекотка! Никто в мире против нее не устоит. Кроме меня, конечно, у меня к ней абсолютный иммунитет!

— Ты что, серьезно не боишься щекотки? Да ладно! — воскликнула я, раззадорившись.

Мне стало дико любопытно, и я предприняла отчаянную попытку разщекотать его в ответ. Андрей стойко держался, лишь хитро прищуриваясь, и даже не улыбнулся. А потом он неожиданно, одним мягким движением перехватил мои запястья и притянул к себе. И вот я снова стою в его руках, завороженно глядя в эти прекрасные зеленые глаза, в которых сейчас горел багровый отсвет заката. Андрей бережно поправил выбившуюся прядь моих волос. Биение наших сердец испуганно участилось, а дыхание, напротив, замерло на полувздохе. Мы стояли, оглушенные этой внезапной близостью. Я первая испугалась силы этого момента и нарушила идиллию:

— Пойдем лучше к главному корпусу? Может, еще на дискотеку успеем. Мне отчаянно, просто до крика хочется танцевать!

Он послушно выпустил меня из объятий, и я, сорвавшись с места, побежала по аллее, кружась в воздухе и делая забавные, спонтанные движения. Андрей тут же подхватил мою инициативу. И вот уже двое слегка чокнутых подростков самозабвенно танцуют среди вековых сосен под нежно-розовым, с глубоким фиолетовым отливом небом.

Чуть позже мы ворвались в душный полумрак танцпола, растворяясь в ритмах громкой музыки. С каждым новым движением, с каждым взмахом рук засевшая во мне обида таяла. Я вдруг отчетливо, с абсолютной ясностью поняла: Виталик — просто кусок старого, трухлявого пня. Он не стоит ни одной моей слезинки, и его грязный путь — точно не мой. Да, мне были интересны наши встречи в городе, будоражили первые прикосновения, поцелуи и легкое волнение, но не более того. Я физически не успела в него влюбиться. Это была лишь красивая обертка.

Внезапно динамики стихли, и по залу поплыли первые аккорды медленной, тягучей композиции. Андрей неторопливо подошел ко мне вплотную.

— Потанцуем? — хриплым, взволнованным голосом тихо спросил он.

— Давай, — выдохнула я, чувствуя, как под коленками и в кончиках пальцев снова зарождается знакомая предательская дрожь.

Он трепетно, почти невесомо положил свои сильные ладони мне на талию. Я, едва дыша, опустила руки ему на плечи. Мы сделали синхронный шаг навстречу друг другу, и между нашими телами осталось всего ничего — каких-то десять сантиметров. Так много и так ничтожно мало!

Тук-тук-тук. Сумасшедший шум в груди заглушал музыку. Взмах ресниц — и наши взгляды снова встретились в упор.

— У тебя потрясающие волосы, Алина, — негромко произнес Андрей, глядя на меня сверху вниз. — На свету они отливают золотом. Ослепительно сияют.

— Спасибо... — у меня перехватило дыхание. — А у тебя... очень красивые глаза.

Я принялась жадно, черточка за черточкой, изучать его лицо: зеленые радужки, которые в полумраке зала казались совсем темными, насыщенными; забавные веснушки на переносице; жесткие, уже вполне мужественные скулы; широкие брови и первые редкие волоски на подбородке. В нем было что-то невероятно притягательное, надежное, располагающее к себе. Я почувствовала, как его ладони слегка вспотели от волнения. Андрей нежно провел ими по моей открытой спине сквозь ткань сарафана, и меня с головой накрыла такая мощная волна нежности, какой я не знала никогда в жизни. Кожу обжег сильный озноб. Руки задрожали, мне катастрофически перестало хватать воздуха.

Когда музыка наконец закончилась, я поспешно отстранилась, пряча глаза:

— Пойдем на улицу? Выйдем наружу... Подышим вечерним воздухом.

Свежий, прохладный летний ветерок мгновенно окутал мое разгоряченное лицо, стоило нам выйти на крыльцо. Я сделала глубокий, жадный вдох и медленный выдох, судорожно сжимая перила. Я панически боялась повернуться и взглянуть на Андрея. Что, черт возьми, со мной происходит?! Почему от одного его взгляда меня штормит сильнее, чем от всех подкатов Виталика?

— Хочешь ещё потанцевать? — негромко спросил Андрей, вставая рядом со мной у перил.

— Не знаю... Наверное, нет, — я покачала головой. — Пойду, пожалуй, в комнату. Это был слишком длинный и яркий день.

В моих глазах, наверное, явственно засияла грусть. Я снова на секунду вспомнила о Виталике. Было безумно жаль потраченного на него времени, но, с другой стороны, это стало хорошим, отрезвляющим опытом. Теперь я хотя бы знала, как выглядят фальшивые слова.

— Я тоже пойду к себе, — Андрей устало улыбнулся. — Завтра опять подъем на рассвете, кросс. Через два дня мы уже уезжаем, — как бы между прочим сообщил он.

У меня внутри всё оборвалось. «Что?! Нет... Ты не можешь вот так взять и уехать, когда я только-только нашла тебя...»

— Почему так рано? — я изо всех сил постаралась, чтобы мой голос прозвучал беззаботно и легко.

В этот миг я окончательно призналась самой себе: к этому зеленоглазому парню с веснушками я испытываю совершенно особенные, пугающие своей силой чувства. Он был в тысячу раз честнее, глубже и приятнее Виталика.

— Сборы официально заканчиваются, — пояснил Андрей, глядя на темные верхушки сосен. — В пятницу у нас уже первый серьезный матч. Следующие три месяца будем без остановки пахать и играть за кубок.

— Понятно... Ну что же, желаю вам только победы и удачи! — я улыбнулась, искренне желая его поддержать. — Я, кстати, пару раз наблюдала за твоей игрой с трибуны. У тебя круто получается. Иногда ты действуешь совершенно нестандартно. Тренер на тебя то и дело прикрикивает, отчитывает за самоуправство, но в итоге-то получается отличный результат. Ты видишь поле как-то иначе.

— О-о, кажется, я официально обрёл первую преданную фанатку! — Андрей довольно рассмеялся и снова шутливо толкнул меня плечом в бок.

Я со смехом толкнула его в ответ. Но мы не рассчитали траекторию, наши ноги заплелись, и в следующее мгновение мы снова оказались в тесных, глухих объятиях друг друга. Это был идеальный, просто невероятный момент для нашего первого поцелуя. Время замерло, его лицо оказалось так близко, что я чувствовала тепло его кожи. Андрей медленно потянулся ко мне... Но я в последний момент испугалась. Слишком свежа была рана от Виталика, слишком сильно пугал его скорый отъезд.

Я резко опустила голову, упираясь ладонями в его грудь, и тихо попросила:

— Андрей... отпусти меня, пожалуйста.

Он не стал удерживать. Сильные руки мгновенно разжались, но в его взгляде промелькнуло понимание и бесконечная нежность.

— Спокойной ночи, Андрей, — быстро прошептала я, развернулась и почти взлетела по ступенькам крыльца, спасаясь бегством вглубь коридора.

— Спокойной, — тихо донеслось мне вдогонку.

Я ворвалась в свою комнату, заперла дверь на замок и буквально рухнула на кровать. Меня снова крупно била дрожь. Я уставилась в потолок, абсолютно не понимая, что именно чувствую к этому очаровательному, веснушчатому футболисту. Стоит ли вообще сейчас давать волю этим безумным чувствам? Или правильнее будет задушить их в зародыше, полностью сосредоточиться на одиннадцатом классе, олимпиадах и предстоящем поступлении? Разум требовал логики, но сердце упрямо диктовало свое.

А в это время Андрей медленно шел по темной аллее к своему корпусу, негромко насвистывая какой-то мотивчик. Он чувствовал себя по-настоящему, абсолютно счастливым. Обнимая Алину там, на крыльце, он ощутил, как внутри него разливается ласковый, чистый жар.

Когда часом ранее он случайно заметил ее — бегущую сломя голову по дорожкам пансионата и отчаянно плачущую, — у него внутри всё сжалось от острой, незнакомой боли. Ему в ту же секунду стало невыносимо грустно. Андрей помчался за ней не раздумывая, напролом, а затем всеми известными ему способами пытался расшевелить, отвлечь и развеселить девчонку. И он радовался как ребенок, когда это наконец удалось.

А после... после она снова оказалась в его руках. Так близко — и одновременно так далеко. Эти три минуты медленного танца на полутемном танцполе показались ему целой, потрясающей вечностью. В его груди до сих пор горело сильное, почти непреодолимое желание поцеловать её. Андрей так и не понял, что именно до слез расстроило его милую девочку, но твердо знал одно: он сделает всё, чтобы больше никто в этом мире не посмел её обидеть.

На самом деле Андрей заметил её еще пять дней назад, во время обеда. Они тогда сидели всей командой за длинным угловым столом в столовой. Он как раз жевал кусок ржаного хлеба, когда тяжелая дубовая дверь распахнулась и в зал ворвался сноп яркого полуденного света. Вместе с этим солнцем в столовую буквально влетела девушка в нежно-розовом сарафане. Её светлые волнистые волосы забавно подпрыгивали в такт легкой, летящей походке. Она оглянулась, одарив пространство открытой улыбкой, спокойно взяла свой поднос и присела за свободный столик совсем недалеко от футболистов.

На какую-то долю секунды их взгляды пересеклись. Девушка принялась с аппетитом обедать, а Андрей… Андрей с этого момента мог наслаждаться только ей одной.

После этого случая он то и дело ловил её силуэт на территории пансионата: замечал на тенистых аллеях, на спортивных площадках во время вечерних соревнований, на шумной дискотеке. Она казалась ему каким-то нереальным, космическим созданием — безукоризненной, абсолютно свободной и воздушной. Именно поэтому несколько дней назад парень всё-таки переборол свой мандраж, решился подойти к её скамейке и попросить эти дурацкие лесные ягоды. Просто чтобы сделать тот самый сложный, первый шаг.

Алина оказалась не только дружелюбной и общительной, но и невероятно чуткой. Когда на следующий день она специально для него принесла целый стакан свежей малины и бутылку прохладной воды, Андрей испытал настоящий культурный шок. Никто прежде в его жизни — кроме, разумеется, самых близких — не проявлял о нем такой искренней, бескорыстной заботы. Под его жесткой броней нападающего и непробиваемым футбольным щитом было спрятано обычное юношеское, глубоко чувственное сердце, которое истосковалось по настоящим, чистым эмоциям.

Андрей рос в самой простой, рабочей семье. Его отец всю жизнь вкалывал на металлургическом заводе обычным слесарем, а мама трудилась врачом-терапевтом в переполненной городской поликлинике. Он родился в сложный период перестройки, когда одна великая страна с треском распадалась на части, а новая только-только нащупывала свой индивидуальный путь. Его детство пришлось на опасные, шальные и голодные девяностые годы. Но, несмотря на царивший вокруг хаос, Смирновы отчаянно пытались быть счастливыми. Родители в те суровые времена даже решились на рождение второго ребенка, их дочки, и это сплотило их еще сильнее.

Любые бытовые трудности лишь закаляли семью Андрея. Они всегда горой стояли друг за друга. По очереди, подменяя друг друга на сменах, сидели на больничных с вечно простуженными детьми. Когда в середине девяностых завод оказался на грани полного закрытия и рабочим месяцами не платили зарплату, Нина Петровна крепко держала мужа за руку и спокойно повторяла, что всё обязательно образуется. Она была настоящим, железным стержнем их дома: всегда веселая, улыбчивая, радушная хозяйка, способная из ничего приготовить сытный ужин.

В поликлинике пациенты буквально молились на нее. Она умела выслушивать жалобы обычных старушек столько, сколько требовало время, никогда не выставляя за дверь по звонку таймера. Нина Петровна назначала только реальное, проверенное лечение. Она категорически отказывалась идти на поводу у беспринципных фармакологических компаний, которые в те годы пытались агрессивно продвигать свои дорогущие импортные препараты через государственные клиники. Мама Андрея оставалась верна своей клятве. И именно она всегда горячо поощряла увлечение футболом — сначала мужа, а затем и сына. Нина Петровна допоздна брала лишние дежурства и ночные смены в больнице только ради того, чтобы накопить денег и купить подрастающему сыну его первые настоящие кожаные кеды.

Постепенно страна начала оттаивать. Заводы один за другим возвращались к жизни, снова запускалось производство, появлялись рабочие места. Николай Остапович восстановился в штате родного предприятия и с головой ушел в наладку оборудования. В цеха стали завозить первые импортные станки западного производства, и отцу приходилось на ходу разбираться в их сложном электронном устройстве. Мужчина схватывал всё на лету. Благодаря упорству и острому уму он вскоре дорос до должности начальника цеха, однако кресло руководителя его не испортило — Николай Остапович по-прежнему обожал копаться в железе. Его часто можно было застать прямо у станка или за оживленным разговором с рабочими после тяжелой смены, когда они до хрипоты обсуждали планы модернизации. Русские умельцы славились во все времена: из ничего, на коленке, они умели сотворить нечто великое и непревзойденное по своему размаху.