Когда никто на это не отозвался, он с облегчением вздохнул и поспешно направился опять к группе прислуги, как будто обрадованный тем, что наконец-то избавился от тяжелого испытания. Это мне невольно бросилось в глаза, но я не имел времени над этим раздумывать, так как начался допрос моего нового знакомого – домашнего секретаря, бывшего правой рукой покойного мистера Гарвеля.

Гарвель выступил вперед с видом человека, который сознает, что от его слов зависит жизнь или смерть других людей. Его наружное спокойствие и достоинство, с которым он держал себя, произвели на всех самое выгодное впечатление, и даже мне он уже показался не таким антипатичным, как раньше. Наружность его была такова, что не говорила ни против него, ни в его пользу; это было одно из тех обыкновенных лиц, с гладко расчесанными волосами, которые встречаются на каждом шагу. В своей жизни этот человек испытал, по-видимому, больше горя, чем радости, и познакомился более с мрачными, чем со светлыми сторонами жизни.

Коронер немедленно приступил к допросу:

– Ваше имя?

– Джемс Трюмэн Гарвель.

– Чем вы занимаетесь?

– Последние восемь месяцев я служил в качестве домашнего секретаря у покойного мистера Левенворта.

– Вы, кажется, последний видели его живым?

При этом вопросе молодой человек высокомерно поднял голову и проговорил:

– Ни в каком случае! Вы, вероятно, путаете меня с человеком, который был его убийцей?

Подобное заявление походило скорее плохую шутку, и попытка отнестись таким образом к расследованию произвела самое тягостное впечатление на присутствовавших; общее настроение изменилось не в пользу допрашиваемого. По-видимому, он и сам это почувствовал, но, несмотря на это, еще выше поднял голову.

– Я хотел спросить, – заявил коронер, видимо, возмущенный подобным ответом, были ли вы последним, кто видел мистера Левенворта перед тем, как он был убит не обнаруженным еще до сих пор лицом?

Секретарь скрестил руки на груди.

Я не мог понять, хочет ли он этим движением скрыть охватившую его дрожь или только старается выиграть время, чтобы собраться с мыслями.

– Я не могу дать вам на это решительного ответа, – заговорил он наконец серьезно. – По всей вероятности, я последний видел его живым, хотя в таком большом доме трудно утверждать это с полной уверенностью.

Заметив, что присутствующие не удовлетворены его ответом, он добавил:

– Я по своим обязанностям секретаря принужден был являться к нему иногда очень поздно вечером.

– Не можете ли вы сообщить нам, в чем именно состояли эти обязанности секретаря? – спросил коронер. – Иначе говоря, какого рода занятия поручались вам мистером Левенвортом?

– Отчего же нет? Вам, может быть, известно, что покойный обладал огромным состоянием, и так как он пользовался репутацией человека чрезвычайно доброго и отзывчивого, то со всех сторон ему присылались письма и разные прошения, которые я и должен был вскрывать, а также отвечать на них. Его частная корреспонденция помечалась всегда особым знаком, которым она отличалась от прочей переписки. Но это не

Патрон мой прежде занимался торговлей чаем, что заставило его не раз побывать в Китае; поэтому он очень интересовался вопросом о том, как бы завязать более близкие сношения между нашим отечеством и этой страной. Чтобы облегчить американцам задачу более близкого знакомства с Китаем, с особенностями страны и ее народонаселения, мой патрон начал даже составлять книгу на эту тему. Моя помощь ему в этом деле ограничивалась тем, что я писал каждый день часа по три под его диктовку. Последний час приходился на поздний вечер, между девятью и одиннадцатью часами. Мистер Левенворт был человек чрезвычайно аккуратный и любил точность во всем.

– Вы говорите, что писали под его диктовку каждый вечер. Значит, и вчера также?

– Да, как всегда.

– Что вы можете нам сказать относительно того, как он себя чувствовал? Не заметили ли вы, что он был взволнован или обеспокоен чем-нибудь?

Секретарь слегка нахмурил брови и произнес с расстановкой:

– Так как он, надо полагать, не имел ни малейшего понятия о том, что смерть его близка, – ради чего он стал бы волноваться или беспокоиться?

Коронер, недовольный тем тоном, которым свидетель давал свои показания, придрался к случаю и строго заметил ему:

– Ваше дело отвечать на вопросы, а не предлагать их.

– Прекрасно. В таком случае я должен сказать, что, если даже мистер Левенворт и имел какое-либо предчувствие близкой смерти, он не сообщил мне ничего об этом и даже казался более углубленным в свою работу, чем всегда. Последние его слова, обращенные ко мне, были: «Не пройдет и месяца, как можно уже будет отдать эту книгу в печать, не так ли, Джемс?» Я их прекрасно помню, так как в эту минуту он наливал себе вино; каждый вечер, перед сном, он всегда выпивал стакан вина. Я в это время собирался уходить и уже взялся за дверную ручку, но остановился на пороге и сказал: «Конечно, мистер Левенворт». – «В таком случае, выпьем за успех моей книги», – сказал он и налил стакан также и мне. Я сразу выпил его весь, а мой патрон только половину своего. И когда мы нашли его утром мертвым, стакан оставался в таком же положении еще на столе. Описание последних минут, проведенных с покойным, по-видимому, очень взволновало секретаря: он вынул платок и вытер пот со лба.

– На прощанье, – продолжал он, я пожелал своему патрону покойной ночи и вышел из комнаты.

Коронер, по-видимому, вовсе не был тронут волнением секретаря; он внимательно посмотрел на него и спросил:

– А куда вы направились затем?

– К себе в комнату.

– По дороге вы никого не встретили?

– Ни одной души.

– Вы не заметили и не слышали ничего особенного?

Голос секретаря как будто дрогнул, когда он ответил:

– Нет, ничего.

– Подумайте еще раз хорошенько, мистер Гарвель, можете ли вы с чистой совестью подтвердить, что вы действительно никого не встретили и ничего не заметили?

На лице свидетеля мелькнуло выражение испуга: он несколько раз открывал рот, как бы собираясь что-то сказать, но все-таки промолчал. Наконец он сказал с видимым усилием:

– Действительно, я заметил нечто, но настолько маловажное, что даже не хотел упоминать об этом; теперь эта маленькая странность невольно вспомнилась мне при вашем усиленном допросе.

– В чем же дело?

– Одна дверь была приоткрыта.

– В чьей комнате?

– Мисс Элеоноры Левенворт. – Голос молодого человека понизился до чуть слышного шепота.

– Где вы находились сами в ту минуту, как вы это заметили?

– Не могу вам сказать в точности; по всей вероятности, около моей двери, так как я не помню, чтобы останавливался по дороге. Если бы не случилось это ужасное несчастье, я даже не вспомнил бы о подобном ничтожном обстоятельстве.

– Вы заперли за собою дверь, когда вошли в свою комнату?

– Само собой разумеется.

– Когда вы легли спать?

– Тотчас же.

– Вы ничего не слышали перед тем, как заснули?

Он опять немного смутился, потом решительно заявил:

– Ровно ничего.

– Вы не слышали шагов в коридоре?

– Возможно да.

– Но можете ли вы наверняка сказать, что слышали шаги?

– Утверждать этого я не могу.

– Но, по крайней мере, вам так показалось?

– Да, весьма вероятно: я теперь вспоминаю, что перед тем, как я заснул, мне показалось, что я слышу шуршание платья и шаги, но это не произвело на меня никакого впечатления, и я скоро заснул.

– И больше ничего?

– Немного позже я вдруг проснулся, будто испуганный чем-то, но что это было, я не в состоянии сказать. Я помню только, что поднялся на постели и огляделся кругом. Но так как я ничего не увидел и не услышал, то снова лег и проснулся только сегодня утром. В остальном Гарвель подтвердил во всех подробностях показания дворецкого; коронер спросил его, не заметил ли он чего-нибудь особенного на столе покойного после того, как тело было перенесено в спальню.

– На нем были только самые обыкновенные предметы, – ответил он, книги, бумага, перо, бутылка и стакан, из которого накануне пил мистер Левенворт.

– А кроме этого ничего не было?

– Кажется, ничего.

– Относительно стакана вы, кажется, говорили, – вмешался один из присяжных, – что он остался в таком же положении, как его поставил при вас накануне вечером ваш патрон.

– Да, совершенно в таком же.

– Но ведь он всегда выпивал целый стакан?

– Да.

– Значит, сейчас же после вашего ухода ему кто-нибудь помешал его допить? Молодой человек вздрогнул и побледнел, как будто ему пришла в голову какая-то ужасная мысль.

– Это еще ничего не значит, – сказал он, с трудом выговаривая слова, мистер Левенворт мог… – он не докончил своей фразы и замолчал.

– Продолжайте, мистер Гарвель, и докончите то, что вы хотели сказать, – заметил коронер.

– Мне больше нечего вам рассказывать, – ответил секретарь, стараясь справиться со своим волнением.

Почти все присутствовавшие многозначительно переглянулись между собою: всем казалось, что в молчании секретаря в данную минуту именно и скрывается ключ к загадке. Но коронер, по-видимому, не обратил на это никакого внимания и продолжал допрос:

– Не знаете ли вы, находился ли на своем месте ключ от двери в библиотеку вечером, когда вы выходили оттуда?

– Я не обратил на это внимания.

– Но вы думаете, что он находился там?

– Да, это всего вероятнее.

– Во всяком случае, сегодня дверь была найдена запертой и ключ исчез.

– Да, совершенно верно.

– Значит, тот, кто совершил убийство, запер за собой дверь и унес ключ?

– Да, похоже на это.

Коронер серьезно взглянул на свидетеля; в это время поднялся маленький присяжный и сказал:

– Нам говорили, что когда дверь была взломана, обе племянницы вашего патрона последовали за вами в библиотеку; так ли это было?

– Только одна из них пошла с нами – мисс Элеонора.

– Она и есть, кажется, предполагаемая наследница убитого?

– Нет, наследница мисс Мэри.

– Я тоже хотел бы предложить один вопрос мистеру Гарвелю, – сказал один из присяжных, который до тех пор все время молчал. – Нам очень подробно описали, как и в каком положении был найден убитый, но ведь ни одно преступление не совершается без определенной цели. Может быть, вы, господин секретарь, знаете, не имел ли покойный какого-нибудь тайного врага?

– Этого я не могу вам сказать.

– Он со всеми в доме был в хороших отношениях?

– Этого я не могу сказать с уверенностью, нерешительно проговорил свидетель. – Весьма вероятно, что были недоразумения.

– Между кем?

В комнате воцарилось мертвое молчание; наконец секретарь произнес:

– Между моим патроном и одною из племянниц.

– Какой именно?

– Мисс Элеонорой.

– Можете вы сказать, на какой почве они происходили?

– Нет, не могу.

– Вы ведь вскрывали письма мистера Левенворта?

– Да.

– Не можете ли вы вспомнить, не было ли в письмах, полученных за последнее время, каких-нибудь указаний, которые могли бы пролить свет на это темное дело?

На этот вопрос секретарь, казалось, положительно не хотел отвечать.

– Мистер Гарвель, – произнес коронер, – разве вы не слышали вопроса присяжного? – Да, конечно, я обдумываю его, и, насколько я помню, ни в одном из писем я не нашел ни малейшего намека на то, что произошло здесь вчера вечером.

По-видимому, секретарь лгал, говоря это: я видел, как пальцы его левой руки судорожно шевелились, потом она вдруг сжалась в кулак, как будто он сразу пришел к какому-то решению.

– Весьма возможно, что вы правы, – сказал коронер, – но, во всяком случае, вся корреспонденция покойного будет еще пересмотрена.

– Это в порядке вещей, – совершенно спокойно ответил Гарвель.

На этом и кончился допрос Гарвеля в этот день. Когда он сел на свое место, я сделал из его показания четыре вывода: Гарвель, по одному ему известной причине, подозревал кого-то, но и сам себе не хотел признаться в своих подозрениях; в дело была замешана женщина, как это видно было из шороха платья в коридоре; незадолго до убийства хозяина дома он получил какое-то письмо, имевшее связь с этим убийством, и, наконец, каждый раз, когда секретарю приходилось упоминать об Элеоноре Левенворт, голос его заметно дрожал.