Глава 6. Не настоящий друг

Фил.

Вторая пара у Корсакова проходит не в аудитории, а в общем зале возле библиотеки. Всевальяжно развалились на пуфах и диванах, вот только расслабленности в лицах ни у кого нет: AI-аватары настолько умны, что пока никому из группы не удалось уличить их хотя бы в одном веском проколе. Я допиваю свой кофе, пока Ева вычёркивает из блокнота очередной пункт, который не сработал.

— Итак, — ведёт она карандашом по строчкам. — Я прогнала запись нашего последнего сеанса через три детектора синтетического контента. Два выдали «человек», третий — пятьдесят один процент вероятности, что перед нами AI.

— То есть перевес в сторону AI! — констатирую я.

— На один процент? — Ева недоверчиво косит на меня взгляд. — Тем более Корсаков скажет, что это только потому, что мы проанализировали видеозвонок, а не природу объекта.

— Значит, у нас ничего нет. — Я разочарованно откидываюсь на пуфе, оказываясь в почти лежачем положении.

— Вообще ничего. — Ева тянется за своим остывшим стаканом с латте.

Мы молча сидим примерно минуту. Я пытаюсь заставить крутиться шестерёнки в своей голове, а Ева меланхолично клацает по клавиатуре, копаясь в интернете.

— О! А давай пробьём его на уникальные воспоминания! У нас же крутое преимущество — мы знаем своего аватара лично!

— Как будто мы уже не пытались, — без энтузиазма отвечает Лазурская.

— Спросить, в какой он школе учился и как звали его собаку, — примитив. А вот подловить его на истории, которую он бы вряд ли кому-то рассказал, даже в рамках учебного процесса, — другое дело.

— Хочешь покопаться в его грязном белье? — усмехается Ева, но в её глазах я вижу едва заметную, но всё же искру одобрения.

— Именно! Постыдный секрет!

— Он твой друг, помнишь это?

— Конкретно это, — я тыкаю в потухший экран, — AI-аватар. И если я не выведу его на чистую воду, он может продолжить существовать с украденной личностью моего друга! — вкладываю всю серьёзность в данную фразу, будто говорю уже о высшем разуме и вероятности, что он может в любой момент нас поработить.

— Так и что? У тебя есть компромат на Каменского?

— Ещё какой!

— Ладно, — Ева тянется к монитору и включает экран. — Жги! — нажимает на кнопку, чтобы снова связаться с аватаром.

— Ребят, может, вы уже примете, что не справились с заданием, и разойдёмся по-хорошему? — смеётся засранец. Даже страшно, насколько он похож на себя настоящего.

— Не дождёшься. Итак, Глеб, помнишь, когда нам было шесть-семь лет, мы пытались достроить с тобой старый шалаш на дереве?

— Конечно помню, отличное было время.

— Значит, ты точно знаешь, почему, когда туда пришли девчонки, ты их прогнал, сказав, что в шалаше водятся большие ядовитые пауки.

— Фил, ты сейчас серьёзно? — смеётся электронная копия, будто умеет испытывать стыд.

— Да, Каменский, я серьёзно. Почему ты так сказал?

— Может быть, потому что там действительно были пауки?

Я довольно киваю.

— Что ж, раз это твой ответ… — бросаю на Еву гордый взгляд. Кажется, рыбка заглотила наживку.

— Вообще-то ты тогда поклялся никому не рассказывать об этом, — перебивает меня AI-Каменский. — Понимаешь, что сейчас нарушаешь братскую клятву ради какого-то учебного эксперимента? Разве оно того стоит?

— Чёрт возьми. — Я цокаю, снова и снова поражаясь, как тонко программа передаёт поведение друга и его интонацию — Как они это сделали? Я бы в жизни не сказал, что перед нами генерация.

Это я сказал Лазурской, но отвечает мне Глеб:

— Так, может, потому что перед вами не генерация!

— Прости, бро, но я уже спалил тебя на незнании яркого факта из детства, так что…

— Ева, прикрой уши, — перебивает меня он. — Филатов, официально заявляю: ты мне больше не друг. — смеётся, а после глубоко вздыхает и продолжает: — Я прогнал девчонок, потому что у меня были мокрые штаны, доволен?

— А почему они у тебя были мокрые? — спрашивает Лазурская с выпученными глазами.

Я молчу, так как не до конца верю, что он в этом действительно сознается.

— У меня произошёл некоторый форс-мажор.

— Ты страдал недержанием?

Копия снова делает жест, по которому я всё больше верю, что перед нами человек: Глеб прикрывает глаза ладонью.

— Скорее нетерпением. Так увлёкся постройкой шалаша, что не дотерпел.

Я начинаю ржать. Не смеяться, а именно ржать. Понимаю, что это по-детски и глупо, но конкретно в данной ситуации мне становится очень весело, хотя объективно мой план по выводу нейросети на чистую воду провалился.

— Я не могу поверить, что он это рассказал, — произношу сквозь смех.

— Вы были детьми, — повторяет Ева в защиту моего друга. — У всех есть такая история.

— И у тебя? — я с любопытством бросаю взгляд на Лазурскую.

— Ну, может, не конкретно такая. Но ничего смешного в этом нет.

— Что ж, ребята, — продолжает аватар с экрана. — Пора сдаться. У вас ничего на меня нет.

— У нас ещё есть время до следующей пары! — осаживаю я самоуверенную программу и в отместку выключаю диалог, заткнув «друга» таким образом на неопределённый период времени. Ева тихо усмехается, наверное, представила у себя в голове нас шестилетних, ползающих по ветхому шалашу и Каменского в описанных штанах.

Черт возьми, я бы вернулся в то время сейчас.

Однако, мы снова пришли к началу. Начинаем листать учебные материалы и пыхтеть над доказательной базой, которая равна на данный момент нулю. Справа от нас доносится голос Феликса, он считает своим главным аргументом то, что программа не сделал должную заминку перед ответом. Разумное зерно в этой мысли есть, но очень сложно доказуемое.

— Есть ещё вариант, — говорю я. — Противоречивая память. Задать один и тот же вопрос дважды с интервалом, но в разных формулировках. Человек ответит по-разному и не заметит. Генерация либо повторит дословно, либо начнёт достраивать.

— Конфабуляция, — кивает Ева. — Я думала об этом. Но проблема в том, что люди тоже конфабулируют. Это не доказательство, а лишь одна из косвенных улик, и то очень сомнительная.

— Тогда сенсорика. Спросить то, что нельзя знать из текста или что никто не стал бы описывать в анкете.

— Мы уже делали это, Глеб точно описал клинику родителей, вспомнил, что пахло выпечкой в день нашей первой встречи, запомнил даже цвет моего шарфа. Назвал его не оранжевым, а терракотовым.

Он запомнил, потому что это всё связано с тобой.

Мысль всплывает в голове и вызывает улыбку: Каменский, чтобы сделать свой аватар максимально правдоподобным, поделился с разработчиками даже такой личной информацией.

Или нет?

Модель можно научить шутить, злиться, запинаться на нужном месте. Но научить её чувствовать, когда именно нужно соврать, — куда сложнее.

Я резко выпрямляюсь и снова жму на кнопку вызова в окошке мессенджера. Ева отвлекается от своего блокнота и смотрит на меня удивлённо.

— Что ты задумал? — спрашивает она, но я игнорирую вопрос и сразу обращаюсь к аватару.

— Глеб, ещё один вопрос.

— Давай.

— Скажи, ты любишь Еву?

Лазурская аж поперхнулась от такого резкого захода в совершенно не научную тему.

— Конечно, люблю. Она же мой друг и коллега. Да и как её, колючку, не любить, — смеётся он, отшучиваясь в своей манере.

Колючку? Не помню, чтобы он её так называл. Может быть, это и есть зацепка.

— Нет, я имею в виду: любишь ли ты её как женщину?

— Что ты несёшь?.. — шипит Ева, краснея на глазах, будто мы задаём этот вопрос не цифровой модели, а реальному Каменскому.

— Думаешь ли о сексе с ней каждый раз, когда видишь? — добиваю я откровенным вопросом и заодно выбешиваю своего партнёра по проекту, что мне тоже по душе.

Мимика меняется. И, чёрт возьми, даже эта заминка, лёгкая растерянность в глазах, нервная улыбка краем губ и смешок, за которым, как правило, пытаются скрыть истинную реакцию, — всё говорит о том, что я застал врасплох вовсе не бездушную программу.

— Конечно, нет… — вдруг раздаётся с экрана.

— Филатов, тупыми вопросами мы делу не поможем! — психует Ева и захлопывает ноут.

— Ошибаешься, — довольно отвечаю я и откидываюсь обратно на пуф, запрокидывая руки за голову.

— Без тебя я бы уже давно собрала доказательную базу! — бесится моя напарница.

— У тебя есть ещё день на это.

— Спасибо, этим и займусь! — Лазурская пулей покидает холл.

Я провожаю её взглядом, и улыбка постепенно сходит с моего лица. Я знаю, что делать дальше. Но есть подозрение, что после моего перформанса Лазурская вообще со мной никогда больше не заговорит.

А если мы завалим проект, она меня и вовсе задушит. Всё-таки первый вариант мне нравится больше.

Рискнём?