Глава 2. Всё было по-настоящему

Фил. Год назад. Клиника Лазурских.

— Фил, Кира не человек, а цифровая модель…

Слова Евы ощущаются как удар по пустой металлической бочке, от которого ещё долго слышен гул и вибрация. «Цифровая модель», «не человек», «погибла несколько лет назад» — фразы прокручиваются в моей голове бесконечной шарманкой.

Цифровая модель. Не человек. Погибла.

Киры не существует? Кира никогда меня не знала?

Всё, что я пережил, — ложь? Единственный раз, когда я почувствовал нечто настоящее к девушке, оказалось простой игрой сознания? Иллюзией?

— Владислав, нам очень жаль, — сквозь гул и приглушённый вакуум слышу голос Елены.

— Фил, ты в порядке? — под локтем чувствую ладонь Глеба, пытающегося удержать меня на ногах.

Я не могу вымолвить ни звука. Паника, скорбь, вина, обида — всё смешалось в один непроходимый ком в горле.

— Ты знал, — хрипло выдавливаю из себя. — Ты всё это время знал!

Мне сносит крышу. Набрасываюсь на Каменского, схватив его за рубашку. Мы валимся на пол, я замахиваюсь, чтобы расквасить ему физиономию, но меня тут же блокирует Сергей.

— Ева, пропофол! — командует Лазурский.

— Ты всё это время знал! — ору во всю глотку. — Знал! — Вдруг меня накрывает такая осязаемая боль, она давит на сердце, поджигает органы изнутри, что я не в силах контролировать эмоции. Глаза наполняются слезами, лицо искажается в плачущей гримасе. — Ты всё это время знал! — повторяю, как заведённый, будто имею право обвинить его в том, что сам так неосторожно влюбился в несуществующую девушку.

А можно ли называть это любовью? Когда один из участников этого процесса вовсе не знал о существовании другого?

В вену вонзается шприц, и мое сознание мгновенно уносится обратно на остров — к песчаному пляжу и девушке, которую теперь я смогу видеть только под кайфом или во сне.

***

Я размыкаю глаза и снова вижу этот ненавистный белый потолок. Если я сейчас ещё увижу обеспокоенную рожу Каменского, то точно поверю, что попал во временную петлю, где мне предстоит проживать один из самых худших дней в своей жизни по кругу.

— Очнулся?

— Опять ты, — выдыхаю, услышав голос Глеба.

— Я никуда не уйду, пока не буду уверен, что ты стабилен.

Зло усмехаюсь:

— С каких пор ты стал таким заботливым?

— Это моя работа — наблюдать за участниками программы после их пробуждения. Мы должны быть уверены, что не сделали хуже.

Я начинаю смеяться в полный голос. Он серьёзно? Будет говорить со мной медицинскими терминами, пока я тут чуть умом не тронулся?

— Хуже? Это ты называешь хуже? — новый приступ истеричного смеха захватывает мои лёгкие. — Да вы меня вывернули наизнанку, выпотрошили все внутренности, и теперь я ощущаю себя куском кожи без содержания. Пустое, бесполезное существо!

— Фил…

Я плотно прикрываю глаза ладонями и резко сажусь на кровать. Голова гудит, а в горле такая сухость, хоть кактусы сажай.

— Я понимаю твоё состояние.

— Вряд ли. Ева из плоти и крови ходит по коридорам, и ты можешь дрочить на неё каждый день после работы.

— Грубо.

— Это ещё блядь не грубо, Каменский! Ты понятия не имеешь, что значит быть на моём месте!

— Фил, возьми себя в руки.

— Отвали! — огрызаюсь я, вперившись пальцами в волосы.

— Жизнь продолжается. Ты же это понимаешь?

Я не хочу ничего понимать. Мне будто крылья подрезали, инвалидом сделали. Любой другой исход ещё можно было как-то представить, но этот — тупик. Я бы мог жить дальше хотя бы ради борьбы, хоть какой-то призрачной надежды, что всё может измениться или я могу исправить. Но это не тот случай.

— Ты знал? — задаю я вопрос, немного усмирив свой пыл.

— В симуляции нет. Это запрещено программой, ты же знаешь.

— Тогда почему ты так яро пытался меня отговорить сближаться с ней? Что тебя останавливало?

Глеб устало садится рядом на кровать.

— Перед погружением со всеми пациентами работают психотерапевты, практикующие гипноз. Это нужно для того, чтобы стереть или подменить воспоминания, которые могут всплыть во время симуляции и нарушить сознание человека.

— Человек не должен догадаться, что он в симуляции. Иначе что?

— Иначе могут начаться необратимые процессы в мозге. Паника — страшная вещь, и если человек, находясь в капсуле, вдруг начинает паниковать внутри программы, это может закончиться очень плохо.

— Тогда почему ты был против наших отношений?

— Одно из подменённых воспоминаний — это репутация Киры. Девушка-призрак, с ней нельзя заводить отношения, она не создана ни для чего серьёзного и в конце лета исчезает, ни с кем не поддерживая связь. Она словно не существует за пределами острова, — заканчивает Глеб, произнося слова, как заклинание, пугающе ровной интонацией.

— Эта мысль, — продолжает Каменский, — у меня звучала на подкорке. Суть внушения заключается в непоколебимой вере в него. И если мне сказали, что Кира не та, с которой нужно заводить отношения, значит, это незыблемая константа.

— Почему этого внушения нет у меня?

— Потому что ты с ней не был знаком, — сразу признаётся Глеб. — Кира запрограммирована на лёгкие романы без обязательств. То, что произошло у вас…

Я поднимаю голову и смотрю на друга.

— Это нестандартный случай, который ещё требует изучения. — заканчивает он.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Дело в том, что во время вашей связи код Киры несколько раз пытались взломать. А точнее — сама система пыталась взломать саму себя. Она вышла из-под контроля, стала думать своим опытом.

— Что значит «сама себя взломать»? — я, видимо, всё ещё под пропофолом, потому что ничего не понимаю.

— Я не силён в терминологии, но проще говоря, она пыталась выйти за рамки прописанных для неё запретов кодом.

— Ты мне сейчас про восстание машин втираешь? Или я тупой?

Глеб усмехается, качая головой.

— В каком-то смысле. Но следует помнить, что даже искусственный интеллект допускает ошибки и иногда поступает иррационально. А если учесть, что Кира полностью создана на базе данных реального человека, то её поведение абсолютно непредсказуемо в той степени, в которой мы не можем с точностью в 100% предсказать действия и чувства другого человека, даже если будем его хорошо знать.

«Всё было по-настоящему.»

В голове всплывает фраза Киры, которую она сказала в нашу последнюю ночь. Что это могло значить? Будь она реальной, то ответила бы взаимностью на мои чувства? Но этот факт не облегчает моей боли. Я всё ещё здесь, заперт в четырёх стенах этой проклятой клиники, всё ещё отхожу от последствий программы, куда сам себя втянул, и всё ещё не понимаю, как действовать дальше.

И есть ли смысл в этом дальше?

— Глеб, — зову я тихо, пристально смотря в одну точку на полу. — Как она погибла?

— Я точно не знаю. Кажется, не справилась с управлением машины.

— Автокатастрофа.

— Да. Мне очень жаль, Фил.

Друг сжимает моё плечо, встаёт и подходит к двери, долго там стоит и, подозреваю, прожигает меня сочувственным взглядом. Потом он наконец-то уходит, а я ещё минимум час не могу пошевелиться, находясь в странном состоянии полного окаменения.