Отзывы на книги автора «Андрей Платонов»

Продолжаю традицию писать рецензии в день памяти Андрея Платонова, которые всегда чуточку больше, чем просто рецензии.

Река Потудань… по ту Даль.
Один из самых странных и совершенных в своём лирическом трагизме, рассказов о любви и её иррациональности.
В нём, как в капле в чашечке цветка в стихе Уильяма Блейка, отражён и голубой судорогой боли замер, целый мир.
Читая Платонова… словно припоминаешь сердцем, вечность: ад и рай любви.
Да, всё вместе, ад и рай — мучительно слиты у Платонова, как душа и тело — в любви.
Я испытал почти мистический, лирический ужас от чтения Платонова на этот раз: рука задумалась на странице, медля её перевернуть, словно лунатик на карнизе перед тем как шагнуть — в лазурь.
Вспомнил о своей любимой женщине, с удивительными глазами цвета крыла ласточки и о той боли, которую мы порой причиняем друг другу.
Перевернул страницу и… ахнул: на страничке проступила кровь, сверху, сбоку.
В лёгком шоке, перевернул ещё одну, как бы заглядывая в будущее, и снова — кровь на страничке рядом со строчками Платонова:

Однажды Никита заплакал, накрывая Любу на ночь одеялом перед уходом домой, а Люба только погладила его по голове и сказала: ну, будет вам, нельзя так мучиться, когда я ещё жива..

Мурашки жарко шелестнули по сердцу.
Я не сразу понял, что, наверно, задумавшись на кухне о любимой, порезал палец, когда готовил нам ужин: это была моя кровь на листах…
Но вышло символично и.. дивно как-то.
Ещё и эта строчка Платонова, и сам Платонов, снившийся незадолго перед этим, любимой моей.
Почему мы в любви порой так мучаемся, словно умираем и не можем умереть?
Какая-то голубая судорога бессмертия, словно боль так сильна, безумна даже, что если бы её капля сбылась в теле, то оно мигом бы истлело, а так, словно душа почти разлучилась с телом и мотыльнула (полыхнула!) в сумерки смерти, но её, милую, кто-то незримый держит за крылышко и не даёт улететь целиком: трепыхается яркой болью в израненной пустоте, и гаснет…

Закрыл томик Платонова, словно бы тоже, раненый (моя кровь), откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Вспоминаю...
Ночь. Луна догорает в окне, как сожжённое письмо.
На тихо освещённой постели, лежит моя любимая в лиловой пижамке, и я.
Почти обнажённые, полупрозрачные в своей истомлённой нежности и безмолвии, едва касаясь друг друга руками.
Любимая освещена чуточку больше, я — в тени.
Наши позы так грустно симметричны, и… могли бы что-то напомнить, если бы можно было оказаться на потолке и светлым взглядом посмотреть на нас.

В школе, я часто на последней странице тетради, рисовал красной ручкой, цветок розы для девочки, в которую был влюблён и не смел ей в этом признаться.
Однажды она заглянула мне через плечо, словно моё удивлённое, лазурное крыло (чудесная лазурная кофточка), и я закрыл в испуге тетрадку и сердце своё.
Чуть позже, когда открыл вновь, на двух страничках уже были две розы: одна — яркая, счастливая, а другая — прозрачно алая, бесконечно-ранимая… как сердце моё.
Мои тетради в школе, истекали алой кровью цветов…

В ту ночь, лёжа рядом с любимой, я хотел ей признаться в страшном: нам нужно расстаться.
Слова уже подступали к губам… и гасли, становились призраками и я беззвучно ловил их тени губами: движения губ в сумерках, стали бесприютными тенями моих слов…
Я считал до  10, 20… и снова слова замирали холодком на губах, словно я хотел покончить с собой, приставлял пистолет к груди, виску, рту… считал, зажмурившись, и снова не мог решиться: сказать эти страшные слова — не люблю, всё равно что убить человека, а может и не одного.
А может я нечаянно уже сказал эти слова и мы теперь лежим в постели, мёртвые, освещённые луной, смотря в потолок, а наши души грустно смотрят с него, на нас, тихо простёртых в постели…

Помню, мне тогда приснился жуткий сон: от стыда и боли нелюбви, пока любимая спала, я тихо надрезал себе вену на запястье, лёжа в постели.
И с улыбкой какой-то детской справедливости, симметричности боли, тихо разбудил любимую и показал ей запястье, словно дивный цветок из весеннего Эдема, и сказал, что не люблю её, попросил прощения и поцеловал.
Проснулся я от странного ощущения в руке: она была влажноватая.
Включив телефон, я посмотрел на руку и тихо вскрикнул: на ней была кровь.
Дело в том, что от переживаний и напряжённой атмосферы в отношениях последних дней, у любимой раньше времени случились месячные и она чуточку протекла на постель.
Но это была словно бы наша общая кровь.
А разве в любви бывает иначе?
Я лежал в темноте рядом с любимой и… ласково гладил пятнышко крови на простыне и думал о ней… думал с такой нежностью, с какой ещё никогда не думал: прижался к ней нежно, обнял и всю ночь так пролежал, думая о нашей странной любви, чуточку не от мира сего.

Мне иногда кажется. что я веду странную жизнь персонажа из какого-нибудь так и ненаписанного рассказа Платонова.
Платонова давно уже нет, а книги его словно сами по себе живут, пишутся…
Мистика? Нет… жизнь.
Вы знали, что рассказ Платонова «Река Потудань» — это рассказ из будущего?
В конце 40-х годов, Платонов лежал в туберкулёзной больнице на «Высоких горах».
Он понимал, что ему остаётся не много времени.
Проведать его пришёл писатель Виктор Некрасов.
Они сидели в осеннем парке на лавочке, с жёлтой листвой на земле, похожей на летейскую рябь…
Платонов подарил Некрасову томик своих рассказов — Река Потудань, вышедший в 1937 г.(первая публикация после долгих лет «литературных гонений», почти тютчевского "Silentium". Весна, раз в несколько лет, словно на далёкой и грустной планете… И почти сразу же, новое гонение, уже на этот невинный сборник, гонение на любовь и душу).
Некрасов с улыбкой глянул на обложку книги: на ней была опечатка. Внизу стояла дата издания: 1987 г.
Платонов грустно улыбнулся и сказал: хочется верить, что к этому времени меня ещё будут издавать и не забудут…

Вас не забыли, Андрей Платонович. Напротив, к этому времени стали впервые издавать ваши запрещённые книги.
Именно в 87 г. впервые был опубликован «Котлован», и в том же году, молодой режиссёр Александр Сокуров, на последнем курсе университета, снял свой фильм по вашему рассказу «Река Потудань» — Одинокий голос человека.
Я специально отыскал для себя ваш сборничек рассказов, изданный в 1987 г.

Рассказ начинается с привычного платоновского постапокалипсиса, — потрясение всех жизненных основ, от небес, до души, и бескрайняя как море, тишина над миром…
Солдат возвращается с войны в мирную жизнь, в свою деревеньку… на заре.
Всё вроде бы просто, если бы это не был Платонов.
На заре… Назарет.
Кажется, что мир недавно закончился, умер в тоске по чему-то прекрасному, вечному, и ужасы войны и зла, ему приснились.
Мир умер, словно отец солдата, старик, чем-то похожий на бога, у которого умерла жена и двое его сыновей погибли на войне, и он с мучительной надеждой ждёт третьего, и каждый вечер, лишь заколосятся звёзды на небе, он ложится спать, чтобы не думать о безумии жизни и не терзать своё сердце пустотой, тишиной о сыне (У Платонова есть пронзительный рассказ — Третий сын, с евангельскими мотивами, в некоторой мере перекликающийся с рассказом Река Потудань).
Чем-то похоже на ожидание расстрела: смотреть каждый день в окно, а там, лишь птица в небе пролетит, странник пройдёт… а сына нет.
Трава весной снова зачем-то прорастёт и воскреснет природа и цветы на яблоне задрожат вечером своим звёздчатым светом, а сына всё нет…

В возвращении сына весной с войны (Никита — победитель), есть что-то новозаветное, пасхальное.
Есть в начале рассказа и что-то лермонтовское: выхожу один я на дорогу…
Но вместо «кремнистого пути» и небесной пустыни, где «звезда с звездою говорит», проросла трава, как она растёт на могилке заброшенной, где-то в поле, вдали от людей.
Огни деревеньки уже не горят на заре… Назарет.
Дотлевают звёзды и покосившиеся домики с крышами, похожи на сложенные в молитве ладони, среди звёзд.
Звёздам больше не с кем говорить в этом мире, а может и на небесах.
Тихо светят куда-то, зачем-то… словно одинокий человек лежит в вечерней высокой траве и говорит сам с собой.
К слову, в 1945 г. Платонов напишет почти евангельский по светлости и символизму, рассказ о мальчике Никите, ожидающем с войны своего отца, в декорациях спиритуалистических сумерек детства. Ракурс меняется. В отличии от "Реки Потудань", Никита - ребёнок, и ожидает в саду своего детства, Отца, словно Воскресения Христа.

Всё это время на войне, в долине смерти, Никита, как о чуде и рае. вспоминал, как он с отцом, юношей ещё, ходил в чудесный домик с зелёной крышей и яблоневым садом рядом.
Там играл рояль, там было тепло сердцу и загадочная, прекрасная девочка, подобрав ноги под себя на диване, читала книжку…
Это воспоминание рая, словно путеводная звезда любви, светила Никите во тьме и в смерти, и вот он вернулся…
Так птицы прилетают весной из далёких и немыслимых стран…
А он вернулся из ада. Словно тень и обнажённая, израненная душа.
Только представьте: птицы возвращаются в родные края… и не узнают их.
Словно самые законы природы кто-то замучил, перебив им голени и они как бы висят на кресте.
Всё как-то содрогается и звёзды облетают алой листвой…

Платонов фактически описывает экзистенциальный кошмар первого сна Адама.
Никита ложится в сумерки прохладной травы где-то в поле, подремать.
Дом уже близко… через него переступает некий странник и пропадает в пустоте сумерек.
Кто это? Ангел? Душа его?
Да, душа… он позже, в конце рассказа, последует за ней, познав боль и ад любви: это будет его Вергилий.
Никита засыпает и ему снится, как что-то мохнатое, маленькое, жаркое, словно адский зверёк, быть может живущий в той же баньке с пауками из сна Свидригайлова из Пин Достоевского (пауки на том свете.. ничего нет, только банька и пауки), крадётся по его телу и… забирается ему в рот, стремится проникнуть дальше, в душу, нутро.
Никита задыхается во сне и просыпается с криком.

Что с этим миром произошло, пока он воевал? Кто в нём живёт теперь?
Или же есть какой-то древний, безумный закон, по которому, убивая кого-то, или даже плохо думая, переставая видеть в человеке душу, человека переставая видеть в человеке, ангела в нём томящегося, в мир проникает нечто тёмное, бесприютное, озябшее, желающее найти себе убежище в душах спящих, выгрызая их изнутри, похотью, злобой, сомнением в человеке, боге и мире?
Любопытно, но этот эпизод похож на какие то черновики Иеронима Босха к его Аду земных наслаждений, на экзистенциальное насилие над человеком, развратное в своём последнем безумии, и в этом плане это тайно перекликается с дальнейшей трагедией Никиты в сфере пола — мужским бессилием и боязнью войти в свою любимую, причинив ей боль: хватит боли в этом мире!

Платонов, в мунковской парадигме красок на мосту через реку, описывает, как Никиту на вечерней улице окликнул женский голос: та самая девочка из его воспоминаний: прошлое окликнуло, ангелы…
Как там в стихе Софии Парнок, на смерть Аделаиды Герцык?

И голос окликнул тебя среди ночи,
И кто-то, как в детстве, качнул колыбель...

Кажется, что душа Никиты умерла на войне, убивая других. Вернулась тень: ушли двое — душа и тело.. вернулся кто-то один.
Так иногда бывает и в муках любви,..
Вернулась орфеева тень, и женский голос словно напомнил ему, что он жив, что он может жить.. в любви.
Не Орфей оглянулся и утратил Эвридику, но, Эвридика, обернулась голосом на Орфея и вернула его к жизни, к себе.
Если на это место в рассказе навести телескоп и увеличить, то обычная вечерняя улочка, с гуляющими на ней молодыми девушками и парнями… Эвридикой в беленьком платьице, вспыхнет адом, почти мунковским, на том самом мосту, только в отличии от крика, женский голос, словно крик в аду — о любви, без которой мир и человек — ничто.
Если приглядеться на детали этой вечерней улочки, то это и правда, тени ада: у одного мужчины под мышкой — голова коровы, у женщины — хлеб, у другого  — требуха.
Какой то распятый ягнёнок, тело христово, поруганное, вне любви.
Т.е. голод души, который стремятся заткнуть телесной едой, плотскими желаниями.
Важнейший мотив в рассказе, да и в мире.

Между девушкой и Никитой зарождается любовь.
Не ново на этой безумной и прекрасной земле.
Но Платонов это описывает так… экзистенциально-трепетно, словно это первая любовь на земле, и люди ещё не знают толком, как это — любить: всё так трепетно-ново, безумно и… больно.
Ранить может всё что угодно — мы ведь бесконечно уязвимы в любви, но и подарить счастье, может всё что угодно, даже качнувшаяся тень ветки сирени на ветру.
В этой первой любви на земле, прекрасной и трепетной, есть одно но: бесконечность, полыхающая между двумя любящими.
Это безумное расстояние почти равно полыхающему тёмному космосу между звёздами, между душою и телом, и эта сквозная боль расстояния залечивается лишь в любви, и то, мимолётно.

Боже мой... это реально печально и безумно до слёз, а мы к этому привыкли.
Мы довольствуемся в любви простыми простыми объятиями, поцелуями, сексом… а бóльшая часть нашего бессмертного существа, быть может навеки разлучена с тем, кого любит.
Помните стих Гумилёва, Шестое чувство?

Прекрасно в нас влюбленное вино
И добрый хлеб, что в печь для нас садится,
И женщина, которою дано,
Сперва измучившись, нам насладиться.

Но что нам делать с розовой зарей
Над холодеющими небесами,
Где тишина и неземной покой,
Что делать нам с бессмертными стихами?

Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.
Мгновение бежит неудержимо,
И мы ломаем руки, но опять
Осуждены идти всё мимо, мимо.

Что-то в нас хочет всей этой красотой обнять любимого человека, прижаться к его бёдрам, груди, горлышку, всем этим чудом… но мы не можем. Вот в чём основная, экзистенциальная мука бессилия, а не в простой трагедии импотенции, как думают многие.. (тут разные буквы приходят на ум) прочитав рассказ, включая Кончаловского, снявшего пошлейший фильм в Америке по мотивам рассказа Платонова.
Мне хочется плакать утром от красоты моей возлюбленной, спящей на постели.
Что я могу сделать? Постелить крылья к её ногам? Все стихи и цветы мира? Вот эту зарю, в росе последних звёзд?
И я просто пишу стих об этой заре и сердце любимой и робко кладу его его чуть ниже животика любимой, и целую её, Там, одновременно целуя внизу её живота, и её милое тепло и зарю и душу и стих…

Для Никиты, вся жизнь его души, от безумия войны, спряталась в сумерки его сердца. Тело и пол - спрятались в душу.
Джордано Бруно как-то заметил, что, быть может, не душа находится в теле, а тело - в душе.
Это почти невыносимая плотность любви души.
Так, всего ложечка нейтронной звезды (умершей) на Земле, весила бы тысячи тонн: ты физически ощущаешь эту иррациональную тяжесть любви в душе Никиты. Всё по Цветаевой: легче нести небо на плечах (Атлант), чем небо в груди (влюблённый).
У Бодлера есть стих — Альбатрос: прекрасная птица ковыляет по кораблю, волоча крылья, а матросы смеются и передразнивают её.
Платонов в этом смысле описал экзистенциальное измерение любви, когда человек в любви, волочит за собой исполинские, размером с бессмертие, крылья, незримые никому… даже любимой.

А что же девушка, с символичным именем — Любовь?
Она учится в медицинском. Желает помогать людям…
Живёт одна в своём покосившемся домике на окраине млечного пути (если поднять взгляд над домом. Кстати, есть в этом какая-то тихая, тютчевская прелесть: в чтении книги, в отличии от прослушивания, можно именно не спеша задуматься сердцем и поднять взгляд на небеса искусства, увидев чуть больше).
Она голодает и при свете печки, на полу, читает свои книги.
Её милая подруга Женя, бывает, придёт к ней и тихо положит на печку 4 печёных картошечки…
У Платонова, как и у Набокова, с которым он родился в один год, не бывает случайных деталей: мир в их произведениях, развивается сразу в 4-5 измерениях.
Эти картошечки — из «подземного мира» смерти, похожи на пасхальные яички. Мрачная Пасха в аду…
Женя, этот милый ангел дружбы — скоро умрёт. Умрёт что-то в душе Любы, как и в душе Никиты что-то умерло на войне: первый проблеск их подлинной, потусторонней встречи где-то там… по ту сторону.

Никита со  слезами на глазах делает гроб… словно экзистенциальную туфельку для Золушки, ибо мог полюбить и её, она могла его окликнуть в аду вечерней улочки.
Люба холодна к Никите, сдержанна, её сердце всё в учёбе, в книгах… как в гробу: её сердце спит.
Она сердцем — вся в любви к людям, которым нужна её помощь.
Как там у Достоевского? Дальнего полюбить легко, ты ближнего полюби, со всеми его сумерками и безднами.
Сердце Никиты словно бы вянет Розой из Маленького принца на далёкой и грустной планете.
Его ни разу не ранило на войне, а в любви… он весь изранен и умирает.
Целый мир рушится у Никиты, ибо и он, милый, словно ребёнок, спрятался в сумерки его сердца от безумия войны и любви.

Никита заболевает. Он при смерти (сколько времён года в любви? И точно ли их 4, или же больше? Кажется, много времён года, лунно восходят и сменяются в течении рассказа… да и в жизни многих из нас, в любви).
И снова новозаветные тени мерцают в рассказе: одна любовь может вернуть душу к жизни.
Платонов пронзительно описывает это таинство воскрешения души: Люба раздевается и ложится под одеяло вместе с Никитой, который между жизнью и смертью, чтобы согреть его своим теплом.
У них ещё не было интимной близости, но это выглядит так не от мира сего, словно бы женщина.. легла в постель, с душой мужчины: тела мужчины как бы и нет, оно сейчас призрачно почти, зато душа — сияет и её можно коснуться, в страдании.
Люба прижимает Никиту к себе, как ребёнка. прижимает к груди, питая его своим теплом.

- Где болит, милый?
- Нигде…

Так и кажется, что Люба спросит его:
- А ты кто?
И губы умирающего прошепчут: никто…

У Генриха Гейне есть чудесный стих — Азра, про человека из таинственного племени Азров (Азраил?).
Полюбив — они умирают.
Платонов говорит об этом же: предельное соприкосновение Танатоса и Эроса в любви, говорит о тайне любви, без которой человек — внутренне мёртв.
А мы как-то весело забыли об этом, привыкли любить вполсердца, месяцем сердца.
Бросаем слово, словно сердце, на ветер.
Пострадаем для приличия от боли любви, отверженности или нелюбви, и живём себе дальше, и не думаем умирать, хотя говорили, что любим больше жизни…

Люблю замереть рукой и сердцем на страничке, где вечность и душа.
Прикрою глаза, и разговариваю голосом Любы и Никиты, про себя… думая о моей любимой, с глазами, цвета крыла ласточки, которая сейчас приболела.
Так и кажется, Люба, спросившая Никиту — где болит, встанет с постели, дотронется до солнечного блика на трещинки окна, и скажет: здесь болит?
И Никита прошепчет устало: да, здесь..
- А вот здесь? — и Люба дотрагивается до краешка своего платья на бедре, с узором розы.
- Здесь очень болит...(отворачивает лицо к стенке).
Люблю поговорить с текстом, войти в него целиком… так что по улице потом иду как нежный призрак: всё кажется менее реальным, чем в тексте. Всё, кроме любимой.

На войне Никита не получил ни одной раны, зато Амур изувечил так… что лежит он теперь на земле, словно в сумерках подворотни, кто-то пырнул пырнул несколько раз и скрылся.
Многие читатели, катастрофически неправильно понимают основную трагедию рассказа: Никита спит с любимой в первую брачную ночь, но как мужчина — он бессилен.
Тут речь не об импотенции, а о нечто экзистенциальном, об отмелях сердца, жизни плоти и души, пола.
Невозможно без слёз читать этот Ад, когда мужчина проснулся в ночи и смотрит, как на лунно освещённом потолке, две мушки занимаются любовью.. всё в мире живёт и любит, даже трава за окном, влюблённая в лунный свет.
А он?
Люба отвернулась к стене, накрылась одеялом и тихо плачет… и в слезах отчаяния, с энтузиазмом суицидника, мастурбирует, насилует сама себя до истомления и беспамятства сердца.
Брачная ночь в аду…

Любопытно, как ангелически Платонов играет «полом», словно Рембрандт, тенями.
Он словно бы меняет местами, мужчину и женщину, Адама и Еву.
Создаёт удивительное превращение, которое не снилось и Кафке. Платона, описавшего в «Пире» дивного Андрогина.
В апокалиптическом мире, всё пошло к чертям, всё смешалось: души, звёзды, ветка сирени, река за окном… пол.
Никита словно бы всецело превращается — в душу, в нечто бесплотно-женственное, живущее одной любовью.
Его любовь словно бы ушла в сирень стратосферы, оторвалась от плоти и пола, и потому близка смерти, замкнувшись на себе.
Люба же, напротив, приобретает черты мужчины. По сути, они становятся «едина плоть», но сами ещё не знают об этом.
В этом смысле, Никита напоминает девушку, из пронзительного рассказа Платонова — Фро (Афродита?).
Когда её любимый уехал в далёкие края, помогать людям, она так томилась без него, что… отправила телеграмму ему, что умирает и чтобы он приехал на её похороны.

С другой стороны, Платонов проводит параллели — бессознательные? — между Никитой, утратившим жизнь и пол, и героем чудесного рассказа « В прекрасном и яростном мире», в котором гг, машинист, потерял зрение от близко ударившей грозы.
В конце рассказа, он, утративший смысл жизни, попросил друга взять его к себе, просто постоять за «штурвалом» и ощутить ветер в сердце, в лицо..
В итоге, ярчайшая вспышка красоты природы. незримой, несущейся почти на световых скоростях впечатлений, словно бы целует его глаза, лицо и сердце, и он вновь обретает зрение.
Т.е., Платонов выводит экзистенциальный образ "ослепшего пола" и его исцеления от любви, словно от грозы.

В рассказе, дивно переплетены мотивы русских сказок и Евангелия.
Река Потудань… река забвения — Стикс.
Перейти её, всё равно что умереть.
Сколько раз человек умирает и воскресает в любви? Тайна..
Если умирает больше, то это настоящая трагедия. Таких людей сразу видно по бесконечной и тихой печали их глаз и улыбки.
Все говорят о бабочках в животе… чепуха.
У меня порой столько бабочек в животе, горле, плечах, в паху и даже ладонях… от любви к моей женщине, что кажется, на вечерних улицах Бомбея, возле одиноких фонарей, нет уже ни одной бабочки.
А всё же, и это не то.
Что-то тепло подступает к горлу, закипает слезами, вот-вот я прошепчу любимой заветное слово, то самое, которым звёзды говорят друг с другом и трава шепчется с ветром ночным… и не могу.
Ночь. На столике лежит томик Платонова. Любимая спит и я нежно глажу её горлышко: оно напоминает мне смуглое запястье ангела…
Вот бы надрезать своё запястье и вымолвить то самое слово…
Уже не раз резал, думая о любимой, и даже писал стихи кровью….

Река Потудань (Воронежская область, на малой родине Платонова).

Жаль, что нет рецензий на этот рассказ Платонова, который остался для меня некой, не до конца разгаданной философией. И даже несколько путанные критические статьи в сети ничего не прояснили. Я бы с удовольствием и благодарностью познакомилась с отзывами живых читателей о том, что показалось мне немного разрозненным. Хотелось бы собрать в общую гармонию это множество красивых и мудрых изречений, которыми пестрит данное сочинение автора. В моём восприятии получился как раз тот случай, когда читаешь, нравится, но общую смысловую картинку и посыл автора не улавливаешь, интуитивно ощущая спрятанный контекст.

А на самом деле у Платонова получился абстрактный рассказ, в котором мальчик Маркун  грезит надеждой создать устройство с бесконечно возрастающей энергией, которое должно поглотить вселенную. Но зачем - с радостью бы узнала. Поэтому, не объединяя в одно единое целое, которое для меня не случилось в этой истории, потому как представилось несколько предположительным и туманным, выложу на память тезисно те авторские изречения, которые показались глубоко философскими и мудрым, возбуждающими мыслительный процесс.

"Маркун нашел в книге листик и прочел, что он записал еще давно и забыл: разве ты знаешь в мире что-нибудь лучше, чем знаешь себя. И еще: но ты не только то, что дышит, бьется в этом теле. Ты можешь быть и Федором и Кондратом, если захочешь, если сумеешь познать их до конца, т.-е. полюбить. Ведь и любишь-то ты себя потому только, что знаешь себя увереннее всего. Уверься же в других и увидишь многое, увидишь все, ибо мир никогда не вмещался еще в одном человеке."

*****************
"В углу бумаги Маркун написал: природа - сила, природа - бесконечна, и сила, значит, тоже бесконечна. Тогда пусть будет машина, которая превратит бесконечную силу в бесконечное количество поворотов шкива в единицу времени. Пусть мощь потеряет пределы и человек освободится от борьбы с материей труда."

*****************
"Архимед, зачем ты позабыл землю, когда искал точку опоры, чтобы под твоей рукой вздрогнула вселенная.

Эта точка была под твоими ногами - это центр земли.Там нет веса, нет тяготения - массы кругом одинаковы, нет сопротивления. Качни его - и всю вселенную нарушишь, все вылетит из гнезд. Земля ведь связана со всем хорошо. Для этого не нужно быть у земного центра: от него есть ручки - рычаги, они выходят по всей поверхности.

Ты не сумел, а я сумею, Архимед, ухватиться за них.

Сильнейшая сила, лучший рычаг, точнейшая точка - во мне, человеке.Если бы ты и повернул землю, Архимед, то сделал бы это не рычаг, а ты.

Я обопрусь собою сам на себя и пересилю, перевешу все, не одну эту вселенную."

*****************
"Всякая теория - ложь, если ее не оправдает опыт, - подумал Маркун. - Мир бесконечен и энергия его поэтому тоже бесконечна.Моя турбина и оправдала этот закон.
Я построю турбину с квадратным, кубическим возрастанием мощности, я спущу в жерло моей машины южный теплый океан и перекачаю его на полюсы. Пусть все цветет, во всем дрожит радость бесконечности, упоение своим всемогуществом."

*****************
"Отчего мы любим и жалеем далеких, умерших, спящих. Отчего живой и близкий нам - чужой. Все неизвестное и невозвратное - для нас любовь и жалость.

Совесть сжала его сердце и страдание изуродовало лицо. Маркун увидел свою жизнь, бессильную и ничтожную, запутанную в мелочи, ошибки и незаметные преступления."

*****************
"Но в детстве, когда он потерял веру в Бога, он стал молиться и служить каждому человеку, себя поставил в рабы всем, и вспомнил теперь, как тогда было ему хорошо. Сердце горело любовью, он худел и гас от восторга быть ниже и хуже каждого человека. Он боялся тогда человека, как тайны, как Бога, и наполнил свою жизнь стыдливою жертвой и трудом для него."

*****************
"Я оттого не сделал ничего раньше, подумал Маркун, что загораживал собою мир, любил себя. Теперь я узнал, что я - ничто, и весь свет открылся мне, я увидел весь мир, никто не загораживает мне его, потому что я уничтожил, растворил себя в нем, и тем победил. Только сейчас я начал жить. Только теперь я стал миром.

Я первый, кто осмелился.

Маркун взглянул на бледное, просыпающееся небо.

Мне оттого так нехорошо, что я много понимаю."

Задумалась. Сильно задумалась. Впечатление от рассказа колоссальное. Оно не делится на «понравилось» или «не понравилось».
Восточная женщина – особый привкус. Женщина Востока, порабощенная мужским полом. Безропотная рабыня? Или предмет поклонения? Почему укоренился такой литературный штамп. Восточная рабыня? А наше крепостное право? Да какое там право. Дочери богачей, не имеющие своего голоса. Живущие под папенькиным гнетом и потом отданные богатому старику. А? Вот уж где полыхает любовь…
Что-то есть такое «тормозное» в этом рассказе о сложной жизни женщин Востока, их рабском положении, ранней старости и ранней смерти. Об их равнодушии к навязанному мужу и долготерпению. Что-то есть, что-то заказное. Обратилась к предыстории написания рассказа. В 1933 году в Среднюю Азию отправилась бригада писателей, и среди писателей оказался и Андрей Платонов. Результатом поездки писателей стал литературно-художественный альманах «Айдинг - Гюнтер» (Лучезарный день) и туда вошел рассказ «Такыр». Интересно бы найти этот альманах и произведения всех писателей прочитать! Вот что зацепило. Окончание рассказа. Все же хоть чуть-чуть, но пришлось прогнуться. И это было нужно Платонову. Понятно все. Тяжелый рассказ, правдивый, а правду тяжело писать, особенно, когда от тебя ждут другого – пафосного, оптимистического, ура-патриотического. Платонову удалось воссоздать в своем рассказе Правду. И это главное.

Я на протяжении длинных минут читал томительный «Котлован», и всё активно силился отыскать понятие не только этого текста, но и хотя бы смысла для использования такого языка и стиля. Понятие не определялось, но я устойчиво старался трудиться над чтением. В один незафиксированный момент я вдруг понял, что над этим лучше не задумываться – вон Вощев, персонаж книги, тоже много задумывался, и дозадумывался себе на беду. Может, безнаждёжно подумал я, и мне беда явится во всей своей лихости? И я перестал думать и искать понятия. Однако получилось ещё хуже – куда-то потерялась сама осмысленность прочтения. Я тревожно впадал в меланхолию. Кнопки ридера нажимались под моими пальцами, строчки лошадьми проносились мимо глаз, слово Платоново всё норовило мимо души и никак не попадало в цель.

Может мой ум совсем стал бесхозяйственный? – спрашивал я себя, но мне никто не отвечал. Я попытался ответить себе сам, и тут же заметил, что начал разговаривать сам со своей личностью. К счастью, за этим разговором никто не присутствовал. Замолчав, я вновь занялся читательским трудом, хотя значения этого труда я всё равно не видел. И вот я трудился, трудился, а завершение почти недлинной повести все не подходило, не подходило. И очевидность явилась, что труд этот мой читательский ну совсем как вощевский – копает он котлован, копает, а выкопать не может. Вот и я так. В общем, осела тяжесть этой мысли на меня, и метался я, забыв про удовольствия личной жизни.

Но тут немного неожиданно заглянул Серёгин. От него резко разило приятностями жизни, а весь вид источал приземлённое счастье.

- Платонова читаешь? – его взгляд стал утомлённым.

- Ага? – ответил я неразвёрнуто.

- Хочешь дам совет?

- Хочу! – я старался быть краток, словно хотел, чтобы устная речь породнилась с талантом.

- Удали! – Серёгин словно бы принял мой стиль разговора и оставил меня наедине с мыслями.

Мысли одолевали, что Серёгин прав, потому что он никогда мне ещё не давал плохих советов. И я последовал мыслям.

И снова почувствовал себя человеком.

Я на протяжении длинных минут читал томительный «Котлован», и всё активно силился отыскать понятие не только этого текста, но и хотя бы смысла для использования такого языка и стиля. Понятие не определялось, но я устойчиво старался трудиться над чтением. В один незафиксированный момент я вдруг понял, что над этим лучше не задумываться – вон Вощев, персонаж книги, тоже много задумывался, и дозадумывался себе на беду. Может, безнаждёжно подумал я, и мне беда явится во всей своей лихости? И я перестал думать и искать понятия. Однако получилось ещё хуже – куда-то потерялась сама осмысленность прочтения. Я тревожно впадал в меланхолию. Кнопки ридера нажимались под моими пальцами, строчки лошадьми проносились мимо глаз, слово Платоново всё норовило мимо души и никак не попадало в цель.

Может мой ум совсем стал бесхозяйственный? – спрашивал я себя, но мне никто не отвечал. Я попытался ответить себе сам, и тут же заметил, что начал разговаривать сам со своей личностью. К счастью, за этим разговором никто не присутствовал. Замолчав, я вновь занялся читательским трудом, хотя значения этого труда я всё равно не видел. И вот я трудился, трудился, а завершение почти недлинной повести все не подходило, не подходило. И очевидность явилась, что труд этот мой читательский ну совсем как вощевский – копает он котлован, копает, а выкопать не может. Вот и я так. В общем, осела тяжесть этой мысли на меня, и метался я, забыв про удовольствия личной жизни.

Но тут немного неожиданно заглянул Серёгин. От него резко разило приятностями жизни, а весь вид источал приземлённое счастье.

- Платонова читаешь? – его взгляд стал утомлённым.

- Ага? – ответил я неразвёрнуто.

- Хочешь дам совет?

- Хочу! – я старался быть краток, словно хотел, чтобы устная речь породнилась с талантом.

- Удали! – Серёгин словно бы принял мой стиль разговора и оставил меня наедине с мыслями.

Мысли одолевали, что Серёгин прав, потому что он никогда мне ещё не давал плохих советов. И я последовал мыслям.

И снова почувствовал себя человеком.

1 часть

Август 1941 г., два года прошло с момента написания рассказа.
Недавно Платонов вырвал из сталинских лагерей своего сына Платона: измученного, словно бы вновь рождённого.
Полтора года осталось до его смерти… на месяц меньше - до рождения Саши — сына Платона, которого он так и не увидел: Платонов хотел его усыновить…
Истерзанный нуждой Платонов, делает всё, чтобы помочь своему другу и его жене, у которых родился ребёнок: человек родился!
 Желая пристроить экзистенциальный и мрачный рассказ «По небу полуночи», он пишет письмо... в детское издательство.

Это как… если бы Мунк сократил свою картину «Крик», представив изумлённой публике… ладонь на мосту, прижатую к кричащей алости заката: человека нет. Одна цветущая ладонь на мосту…
Забавно-грустное письмо Ильиной, редактора детского журнала:

Уважаемый Андрей Платонович. 
Мы — всем коллективом — ещё раз просмотрели рассказ. Боюсь, что он слишком труден для ребят.
Едва ли можно его будет так облегчить ( без ущерба для рассказа), чтобы он стал в какой-то мере детским.
Лучше уж допишите для нас поскорей «Божье дерево

В некотором смысле, рассказ Платонова — это полная, несокращённая версия «Маленького принца» Экзюпери: его трагическая предыстория.
Начнём с конца, с шумящей кроны окончания рассказа: над деревом в небеса взмывает самолёт с безумным ребёнком…
Этот эпизод — один из самых сильных в литературе 20 века: Рафаэлевский образ Мадонны переосмысливается Платоновым с позиции экзистенциального и безумного 20 века, в котором умер бог.
Фактически, Платонов создаёт новый для русской иконы, образ, перекликающийся с одной из самых таинственных строк Достоевского в «Подростке»: Христос есть отец

Словно бы в мире пошло что-то не так. Умер бог… а его сын, выжил, став не то простым человеком, не то ангелом: ему необходимо стать отцом, чтобы… ему и миру был дан ещё один шанс.
Гений Платонова рисует в небе, над Голгофой пасмурных облаков — крест.
Под крестом, замерла в печали женщина — Мария.
Это не обычная женщина — сама природа.
Крест тоже необычен — это самолёт.
Итак, в небе, над облаками, вспыхивает видение: мужчина в небе с ребёнком на руках.

Теперь обратимся к корням рассказа.
Представьте себе ослепшего ангела, водящего крыльями по страницам, читая ими не шрифт Брайля, а как бы шрифт Брейгеля. 
В какой-то миг, крылья замирают на полях книги и.. покидают их, идя по прохладным цветам весны 1938 г.
Вот, крылья ангела касаются лица подростка, читают его… слёзы проступают на ослепшей синеве глаз ангела.
Весной 38 г. НКВД арестовало 15-летнего сына Платонова — Тошу.
Несколько дней о нём не было вестей.. Платонов с женой сходили с ума от неизвестности.
Версии ареста были самые разные. Одни говорили, что Тоша собирался убить… вождя ( подобно Безухову, замыслившего убить Наполеона в опустевшей и мрачной Москве).
Другие полагали, что причиной всему — девочка, из-за которой его и оболгали.
Его сокамерник потом утверждал, что Тошу свёл случай с немецким резидентом ( сотрудник НКВД), и тот подговорил подростка доносить ему за вознаграждение разговоры военных лётчиков из Военно-воздушной академии.
Сокамерник, разумеется, многое переврал, но в контексте рассказа Платонова, упоминание о лётчиках — примечательно.
Сам Платон на допросе «сознался», что просто неудачно пошутил с друзьями, послав письмо одному немцу ( живущему в доме Платоновых), с неким предложением.

Для НКВД, уже и до того копавшего под Платонова, это было хорошим поводом наказать писателя, которого много раз словно бы спасал некий ангел хранитель от ареста и даже расстрела.
Совсем ещё недавно, Сталин писал на полях рукописи с повестью Платонова: сволочь, мерзавец!… и вот, в письме к Сталину, Платонов в отчаянии… предложит себя в качестве заложника, дабы выпустили сына.
Весь 38-39 годы, Платонов с женой Марией жили как в аду.
За пару лет до этого, Платонов даже намекал жене о своём самоубийстве из-за подозрений в её изменах.
Теперь же, сам Платонов спасал от самоубийства отчаявшуюся жену.
Могла произойти трагедия для русской и мировой литературы: если бы сын умер в тюрьме, Мария бы повесилась.
Лишившись сына и любимой, рядом с ней, повесился бы и Андрей Платонов.
Платонов знал, что Мария приехала в Вологодскую тюрьму к сыну, как её не пускали к нему, запертому в карцере, где он, чтобы не сойти с ума, приручал крысу, делясь с нею последними крохами хлеба.
Мария ходила по диким, как бы ослепшим цветам, росшим возле тюрьмы, и кричала со слезами сыну о том, что она рядом.
Потом просто кричала, упав на колени в цветы… Это была её Голгофа. Её сын томился где-то там, наверху, под облаками…
Порою жизнь странно повторяет стилистику творчества человека, проникшего в её тайны, и вот, его судьба и судьба его родных, становится как бы гармоническим продолжением его книг.

Мария с Тошей. Алушта. 1927 г.

Незадолго до начала войны, тайный осведомитель НКВД, подленько доносил начальству:

Последние 2 месяца Платонов ноет гораздо меньше, чем в прошлый год.
Он работал, но работа давалась трудно, т.к. забота о сыне его угнетала.
В последний месяц работа пошла хорошо. Платонов написал рассказ о немецком лётчике антифашисте в Испании.

Просто поразительно, что в рассказе разглядели лишь «антифашистское».
Мрачный гений Платонова в этом смысле был похож на юродствующего и хмельного Микеланджело, расписывающего потолок Сикстинской капеллы: Страшный суд.

Инквизиционная «комиссия» тоже не видела в этой фреске бунта художника не только против безумия и греха на земле, но и… тоталитарного начала на небесах: во всей сияющей оргии Страшного суда, добра и зла, есть лишь один человеческий образ: кроткая Мария, ужасающаяся на весь этот бред земли и неба.
Поразительная схожесть рафаэлевского образа младенца-Христа, прижавшегося к груди матери, и… самой Марии у Микеланджело, грустно прижавшейся… а прижиматься больше не к кому и не к чему в этом безумном мире: Мария просто сжалась, как перепуганный ребёнок, прижав руки к груди… как бы сжимая пустоту, тишину о сыне своём.
Мария отвернулась от Христа… больше похожего на какого-то римского царя: разве это её сын? Совсем недавно он играл с воробьями под деревом… смотрел на неё со слезами с распятой высоты: боже, что с тобой сделали люди и боги, сынок? Ты ли это?

Мария и Платонов утратили своего сына, и каждый из них по своему кричал об этом.
Подруга Платонова вспоминала, как придя к нему домой, увидела на письменном столе исписанные карандашом листы
и бельевую корзину под столом, куда писатель грустно сбрасывал написанное, не имея надежды на публикацию.

Платонов дал подруге рукопись рассказа «По небу полуночи», с грустной улыбкой развёл руками и прошептал: не печатают…
Муза Платонова подверглась репрессиям.
Любовь и жизнь — как бы приставлены к стенке: невыносимо медлят с выстрелом…
Сын был в тюрьме и его жизнь висела на волоске.
На земле сердцу и гению словно бы не было места. Хотелось угнать самолёт, к чертям разрушить тюрьму, освободив несчастных, похитить сына и… подобно Лермонтовскому ангелу, взяв его в объятья, взмыть с ним над голубой бездной Земли.

Платонов с женой. 1939 г.

Часть 2

Известно, что вдохновившись рассказом Платонова «Третий сын», Хемингуэй написал «Старик и море».
Вполне возможно — почему бы и нет?, — что Экзюпери, узнав от друзей об этом удивительном рассказе Платонова, вдохновился на написание «Маленького принца».
По крайней мере известно, что в 1941 г. рассказ был переведён на польский; более того, он читался в радиоэфире.
Удивительная картина: запрещённый в стране писатель… и вдруг, его «голос», вечная красота его слов, раздаются во все концы страны… эти слова пронзают сердца мужчин и женщин, вселяя в них надежду и что-то ещё, самое главное.
Строчки Платонова, словно тень крыльев птицы в ночи, плывут над землёй, над отражёнными в реке звёздами, над ребёнком, поднявшим от грустной игры на земле свою головку; в руке замер самолётик… он чему-то улыбается в воздух.

Начинается рассказ и правда в до боли знакомых декорациях ночного полёта Экзюпери: немецкого лётчика Эриха Зуммера вызывают днём в штаб для тайного задания ( Платонов выворачивает наизнанку привычную символику добра и зла, света и тьмы: день у него — нечто безумное и грешное. Территория бога. Безбрежная ночь — божественна и полна красоты, человечности).
Нужно отметить блестящий выбор имени для гг: с одной стороны, немецкое слово Зуммер, значит жужжание ( почти набоковский отблеск энтомологии райских насекомых — ангелов), вместе с тем, это и звуковой радиопередатчик.
С другой стороны, в этом имени и фамилии угадывается.. Эрих Ремарк, творчество которого ценил Платонов.
Платонов бессознательно примеряет на себя судьбу Ремарка, эмигрирующего из тоталитарного ада на самолёте; его книги сжигаются и предаются забвению.
К слову, полное имя Ремарка — Эрих Мария, идеально вписывается в рафаэлевский образ в конце рассказа: ангел с ребёнком в небесах.

У Платонова удивительно развито чувство неба и звёзд.
В разговоре со Львом Гумилёвским, он как-то сказал: если бы теперь пришлось начинать жить, я был бы лётчиком
Представляете себе эту картину? Какая судьба была бы у Платонова? Судьба… Экзюпери, разбившегося в море во время войны?
Мария, море.. Платонов, как и Перси Шелли, погиб бы в синих объятиях своей любимой.
В ноябре 1943 г., когда Платонов летел на самолёте делать репортаж об освобождении Киева, его, видевшего весь ад войны, в отличии от «штабных писателей», так переполняли эмоции, что он открыл окно, высунул голову и со слезами на глазах радостно что-то выкрикивал.
Из самолёта раздались испуганные голоса: Андрей, что ты делаешь, ты нас заморозишь!
Для многих этот эпизод мало что значит, но для любителей Платонова — он свят: в уме навек запечатлевается это нежное и несуществующее фото Платонова среди звёзд, радующегося освобождению людей.

Но вернёмся к рассказу.
Платонов выстраивает свою парадигму прочтения лермонтовского «Демона», совмещая его со стихом Лермонтова: По небу полуночи Ангел летел…

Жизнь и эмоции лётчика фактически укрылись в подполье судьбы.
Так же как и «Демон», он летал над грешною землёй, и лучших дней воспоминанья, пред ним теснилися толпой
Лётчик тоскует на земле по небесной и чистой природе человека.
Есть в этом падшем мире девушка, грустная роза, растущая в аду: Клара Шлегель ( отсылка к немецкому писателю-романтику и философу Карлу Фридриху Шлегелю)
Наш «демон» влюбляется в неё…но она заточена, как и у Лермонтова: нет, не в монастырь на высокой скале, а в мёртвые и холодные мысли.
Он хочет забрать её с собой, в небо… говорит ей о добрых и прекрасных людях в России, Испании.
Но девушка желает смерти этим людям.
Словно злой ангел вырывает её из крылатых объятий лётчика.
Он слаб, измождён борьбой… В итоге, лётчик оставляет эту розу на её холодной планете… совсем ещё ребёнком воспитанную в ненависти.

Эта тема поруганного детства, тонким колоском мелодии будет пробиваться сквозь строчки рассказа: Эрих предал и себя и свою любовь, отрёкся и от любимой и от ребёнка в ней… от их будущего ребёнка.
Он боится, что девушка расскажет о его добрых мыслях и за ним придут.
Но Эриху и без того плохо: к нему, словно чёрный человек Есенина, приходят свои тёмные мысли:
 я хочу жить, потому что я умираю и потому что меня убивают
Удивительно. Человек, лишённый свободы выбора и возможности её выражать — умирает внутренне, словно в стихе Блока Как страшно жить среди людей и притворяться не погибшим
Жестокие законы общества, раболепие перед мёртвыми мыслями, истинами, могут заточить бессмертную душу человека в тюрьму его совести.
В пронзительном военном рассказе Платонова «Девушка Роза», обыгрываются эти же слова Эриха, написанные ногтем на стене… сожжённой тюрьмы: Мне хочется остаться жить. Жизнь — это рай, а жить мне нельзя. Я умру! Я Роза

Далее в рассказе следует поразительная по трагичности и смелости строка, зеркалящая весь бессмысленный ад репрессий в Советском Союзе.
В этой строке — крик отца, у которого забрали сына.

Арестован Эрих не был — наверно, потому, что в тайной полиции тоже был непорядок и там руки не доходили до него или схватили кого-нибудь другого вместо него: им же всё равно, была бы лишь деятельность

Эриху поручают задание: совершить ночной полёт в Испанию и убить… невинных людей.
Штурманом к нему назначают Фридриха ( Платонов мучительно связывает в небе этим именем, через Фридриха Шлегеля, с его тоской по бесконечности, Клару, Эриха и Фридриха): его инстинктивный и радостный идиотизм зла ужасает Эриха.
Это искалеченная природа человека, заросшая какими-то дикими и тёмными травами: раздаётся лишь грустный голос из под земли и перепуганных трав.
Этот голос не нуждается больше в звёздах, стихах, тепле человека…  он хочет всю жизнь подчинить этому слепому и послушному идиотизму… и, что самое страшное, именно к этому словно бы стремится нечто в самой природе человека,  рождённого даже в тепле и достатке «цивилизации», но… лишённого любви, не нуждающегося в любви.
У Платонова возникает жуткий образ: это ещё ужасней, чем выколотые у ребёнка глаза.
В трогательном рассказе Платонова «Алтеркэ», развивается этот же образ: экзистенциальный образ ребёнка-Христа с выколотыми глазами.
И если бога в мире — уже убили, то этому радостному идиотизму, остаётся одно: убить и душу, последние, тлеющие лучи божественного на земле; того, что тянется к звёздам.

Высоко в небесах, среди звёзд, проклятые, достоевские вопросы терзают сердце Эриха: убить штурмана? Попытаться его переубедить? Нет — его душа находится словно на другой планете: до неё лететь сотни, быть может, тысячи лет… а земля уже близко.
Да и чем его вера в правду своей истины — убийство человека может быть оправдано и полезно, —  лучше такой же истины этого жестокого человека?
 Платонов делает мёртвую петлю символики «Чёрного человека» Есенина, «Демона» Лермонтова и.. Нового Завета ( Голгофы).
Эрих в муке произносит слова — сердце всего рассказа ( да и по сути, всей философии экзистенциализма) — 
Нет, мне пора быть ангелом, человеком надоело, ничего не выходит

С этого момента, человек Эрих — умирает, убивает себя, и символизм рассказа делает сияющий вираж в небе: на сцене появляется Ангел смерти, падший ангел, который уже смутно давал о себе знать и ранее: грустная попытка сексуального взаимодействия с крылатой машиной, созданной для убийства людей, делающей их подобными себе, бездушными.
Свершается платоново-лермонтовская битва ангелов среди звёзд ( убивать людей летят несколько самолётов). Ангел сражается… с королём небес — богом ( фамилия штурмана Фридриха — Кёниг: король).
Но вместе с тем, эта битва над Испанией, чудесно вырисовывает вечный образ, о котором Достоевский писал, что если бы кончился мир и бог спросил измученное человечество, как оно поняло жизнь, то человечество протянуло бы богу в своих ладонях лишь одну книгу: Дон Кихот.
Ангел сражается с ветряными мельницами, которые заменили самолёты, перемалывающие своими крыльями в небесах голубое зерно звёзд: падающий в рассветном небе горящий самолёт — это падший ангел, как символ инфернальной и путеводной звезды ( тайная платоновская тема Вифлеема и развитие мысли Достоевского о зерне, которое должно умереть, чтобы принести много плода: в поэтике Платонова, уже не люди, а боги, небеса, словно бы должны искупить свои грехи перед миром и умереть, пасть… спустившись к человеческому страданию, а Земля должна просиять и стать новым Небом).

Итак, измученный падший ангел сходит на Землю.
Кажется, что это какая-то другая земля, не наша безумная и злая.
Может, на ней, человек найдёт забвение сердца, покой?
Нет... и на этой земле, затерянной где-то среди звёзд - всё то же безумие.
Трава шумит под ногами осенним и уставшим небом.
Полуразрушенный дом... жуткая тишина.
Одна листва шумит... словно бы планета населена только этим шумом, прибоем листвы.
Человек входит в дом... и видит там сидящего на полу, мальчика.
На его глазах убило всю семью. Мир рухнул на его глазах и затих.
Листва шумит за поникшими плечами дома...

Мальчику больше некуда было спрятаться, укрыться от этого безумия мира. Он просто сошёл с ума от всего этого ада... взрослых.
На его лице - кроткая улыбка, как у осенних и грустных цветов на ветру.
Лётчик берёт его на руки, прижимает к груди и идёт к самолёту по тихо шумящему полю.

Иллюстрация к Маленькому принцу

Перед тем как посадить ребёнка в самолёт, Платонов описывает странный и жуткий образ: лётчик даёт обезумевшему от горя ребёнку — шоколад.
Мальчик его жуёт и не глотает, словно забыв как это делается.
( этот образ шоколада повторится в рассказе «Возвращение», где тоже лётчик даст его девушке Марии).
На этом экзистенциальном символе стоит остановиться подробнее.
Эта же тема шоколада, как образа утраченного рая, чудесно и грустно прозвучит в романе Набокова «Машенька»: фотография с шоколадного цвета пальмами, мимо которых по улице проходит гг, тоскуя по утраченной в прошлом любви.

Странный, богоборческий мотив Платонова.
Почему странный? С одной стороны, сквозь весь рассказ проходит тайная символика Христа… но какого-то нового, человечного: такого Христа любил молодой Есенин; такого Христа описывал Набоков в своих дивных стихах на новозаветную тему.
С другой стороны — это абсолютное ниспровержение тоталитарной природы небес.
Боже! Это до чего нужно довести человека на земле, ребёнка, что рай и добро ( символика шоколада, поруганного детства), попросту не усваиваются им: он просто не знает что с ними делать!
Платонов делает мрачное пророчество: с таким богом на небесах и с таким человеком...порядком вещей на земле — человек обречён, красота на земле обречена.
Что исстрадавшемуся до безумия человеку в конце времён — до рая и бога? Он их не заметит.
Не будет знать, что с ними делать.

Платонов довершает эпизод апокалиптическим образом причастия: ангел смачивает свои пальцы коньяком и вынимает ими изо рта мальчика шоколад.
После этого, чудесным образом, уста мальчика, свободные от бессмысленного и тёмного «тела Христова» ( Платонов обыгрывает мучительные строки Есенина: тело, Христово тело, выплёвываю изо рта!), произносят тихие и непонятные слова о Матери. Всё встаёт на свои места.
В этих словах ребёнка, больше божественного, чем во всех причастиях мира. Момент катарсиса в тексте ( текста!) и новое осмысление Христа — как простой любви к ближнему.
Любви бесприютной, которой… нет места ни на земле, ни на небесах.

Вместе с безумным ребёнком, Эрих поднимается на самолёте в утреннее небо, расстреливая сумрак жизни — мчащуюся на них конницу марокканцев.
Невинный ребёнок занимает место мёртвого и «распятого» штурмана: символика воскресения, вознесения…
Здесь любопытна вязь бессознательного Платонова: эти таинственные и словно из ниоткуда появившиеся марокканцы, препятствующие взлёту самолёта… их 40.
В христианской символике, это число дней, по окончании коих, душа после смерти возвращается на небо ( Христос так же через 40 дней, после распятия, вознёсся на небо)
Но Эрих стреляет по ним… а патроны заканчиваются.
Подобно окончанию «Демона» Лермонтова, Эрих бросает вызов небу, своему бессмертию… но он не остаётся «один во всей вселенной», как Демон.
Так же интересен образ марокканцев в связи с шоколадом, как его возможной родины: тьма к тьме…
И главное: почему вместо вина причастия — коньяк? Как тень образа — конница марокканцев.
Как телесность образа — смачивание ангелом пальцев крепким коньяком, похоже на… приготовление инструмента к операции.
Что ангел делал с ребёнком? Это тайна Платонова…
Если в стихе Лермонтова, ангел нёс душу ребёнка на Землю… то у Платонова, ангел уносит эту исстрадавшуюся душу, поруганную красоту мира от безумной земли, к звёздам.
По крайней мере, на Земле пока что для неё нет места.

Крик души запечатленный в слове. Это пронзительная история о человеке, чья жизнь была пропитана болью и непониманием, но чье сердце излучало свет неземной любви. Платонов окунает нас в мир, где жестокость и бездушие правят бал, где невинность становится жертвой, а доброта – предметом насмешек. С первых страниц произведения нас окутывает атмосфера отчуждения. Юшку, не похожего на других, считают убогим, над ним издеваются и поколачивают. Но в этой внешней убогости скрыта огромная внутренняя сила – способность любить людей без остатка, несмотря на их жестокость. Он принимает на себя чужую боль, веря, что именно так он помогает облегчить страдания мира. Платонов не романтизирует своего героя. Юшка – это человек из плоти и крови, со своими слабостями и страхами. Но именно в этих человеческих чертах и проявляется его величие. Он учит читателя видеть красоту в самых неприметных вещах, ценить доброту и милосердие. Все последующие события становятся катализатором для осознания окружающими своего жестокого отношения к нему. Дальше рассказывать, то только портить и заниматься пересказом, а с учетом того что текст и так не большой, то пожалуй хватит. Рассказ оставляет после себя светлое чувство надежды и веры в то, что даже один человек может изменить мир к лучшему, если в его сердце живет любовь.

Читайте больше друзья !!!

На страницах этой удивительной пьесы - преплетение платоновского абсурда, советской действительности, библейских начал, уникального языка автора с долей притчи и лёгкого пророчества.
Беседа сына в сердце, на могиле с усопшим отцом о жизни и высших ценностях составляет первую часть пьесы. Здесь Платонов верен сам себе. Во главе угла человек, его предназначение в жизни, его цели и польза для общества.
Далее в пьесу "вклинивается" советская "действительность". После разговора появляется бывший служатель, выкапывающий камни и металл из могил. Его насыщенные речи напоминают о многом. Для него все равны, ему "велели" сравнять все лопатой.

Яков. Брось лопату! Что ты делаешь? Здесь мой отец лежит!
Служащий. Тут покойник. Я его не достану, он мне ни к чему.
Яков. Зачем вы это делаете?
Служащий. Так велели. Камень и железо в утиль, дерева на корчевку, могилы сровнять в ничто, а сверху потом парк устроят – карусели, фруктовая вода, на баянах заиграют, девки придут и лодыри с ними – на отдых, и ты приходи тогда, – чего на могиле торчишь? – а сейчас ступай отсюда прочь, дай нам управиться!"

Ведь в этом его будущее,в котором "ничего больше не надо"

Туда-сюда, и день прошел, и не уморился, и деньги заработал, и сыт по горло: везде же знакомство: и на кухне, и в буфете – где пирожок возьмешь, где жамку, где щей похлебаешь… Так и жизнь проживешь – незаметно, а приятно, в полный аппетит, культурно, с удовольствием! (Поет и приплясывает). Ту-ру-ру-ру, ту-ру-ру!.. (Останавливается). Чего же еще надо? – Ничего. Достаточно."

И никуда не дется от таких деятелей. Приходится лишь ждать, пока он

Сам износится в своей суете. Чадом изойдет и исчезнет. Ведь не каждый гражданин бывает человеком, товарищ.

Однажды, в кафе, подруга Пикассо рассматривала его рисунки и с улыбкой сказала: и я так смогла бы..
На что художник ответил: я могу рисовать как Рафаэль, но мне потребовалась вся жизнь, что бы научиться рисовать, как ребёнок.
Это моя вечная боль: большинство читателей попросту не умеют читать Платонова, ругают его и не понимают лунатической красоты его текстов.
Для меня это что-то близкое к концу света, как если бы… вы увидели, как человек стоит у дороги и восхищается какой-то узорной и модной тряпкой, а в это время над ним, над деревней Малая Баклажановка, пролетает стая фламинго…
Ладно, с фламинго я возможно переборщил. Но иногда есть такие райские облака на заре.. сами замечали наверное.
Кстати, по поводу Баклажановки. Мало кто знает, но у Платонова в молодости было несколько писательских псевдонимов а-ля Антоша Чехонте, одна из которых — Баклажанов. Другая — Человеков.

- У вас какой любимый писатель?
- Обожаю утончённость Пруста.
А у вас, девушка?
- Чудесный Акутагава..
- А вы что скажете, молодой человек? Почему вы молчите и краснеете?
- Баклажанов… прости господи.

Так вот, над деревней Баклажановка (меня кто-то с улыбкой поправил: Малая), пролетают звёзды, бесприютные, как ангелы.
Знаете, бывают странные мысли у человека: а какое будет расположение звёзд, когда я умру? Это же удивительно разные звёзды - осенью, весной, зимой: словно звёзды в профиль и анфас, словно воспоминания в профиль и в анфас: осенью, красота звёзд всегда нежно в профиль, словно ты оглянулся на силуэт любимого человека, который сидит рядом и молчит и нет-нет, да взглянет на тебя с робкой улыбкой, как бы положив тёплую ладонь взгляда, на твоё плечо..

Может кто-то в этот миг посмотрит на небо и вспомнит обо мне? И хочется внахлёст подумать и прожить в этом обморочном и неведомом времени и ласково подумать об этом неведомом человеке, который посмотрит на милые звёзды, когда ты умрёшь..
И подойдёт к тебе в парке очаровательная женщина с каштановыми волосами и с удивительными глазами, чуточку разного цвета и спросит: молодой человек, вам нехорошо? Почему вы плачете?
И я, нежно улыбнувшись ей лицом и правой рукой, утирая слёзы, скажу: со мной всё хорошо. Просто я умер.
Точнее, вспомнил о том, как я умру в будущем и как мой смуглый ангел в этот миг, идя по парку с любимым своим, ни с того ни с сего, поднимет глаза на небо и прошепчет моё имя..

У Платонова получается творить красоту из пустоты. Красота у Платонова, так же проста, как небесное счастье ребёнка, увидевшего в лужице отражение самолёта, улепётывающего на всех порах от головастика.
Красота у Платонова так же проста и наивна и вечна.. как левитирующий Будда, с улыбкой приподнявшийся над пыльной дорожкой, просто вспомнив травку из детства, или милую подружку из детства, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки.
Вы никогда не левитировали? И даже не пытались? Попробуйте закрыть глаза и вспомнить о вашем любимом человеке что-то нежное, забавное, и в этот миг дотроньтесь указательным пальчиком левой руки, до носика (желательно, своего), и в этот миг вы ощутите, как улыбка, сама собой, чудесным образом проявляется на вашем лице, и улыбка словно бы приподнимает вас вверх, и вы нежно отдаётесь этой улыбке и тоже приподнимаетесь вверх..

Только не открывайте глаза! Иначе упадёте с высоты! Вы быть может парите под потолком, возле люстры..
О мой смуглый ангел, по вечерам, тоскуя о тебе, я часто парю возле люстры, вместе с моим Барсиком. Правда, он мухлюет: он просто залез на шкафчик.
Я живу на третьем этаже и потому прохожие на улице, удивляются нам, а порой даже крестятся.
Что? Нет, я левитирую всегда трезвым..

Герой рассказа Платонова скажет: из-за женщины, можно до смерти дойти..
И ты задумаешься с грустной улыбкой: а до Иерусалима? До Мадагаскара? До луны?
О мой смуглый ангел, когда мне не спится, я думаю о тебе и иду, мысленно, с тобой, в сторону луны.
Если сложить часы моей бессонницы и мыслей о тебе в этот миг, то я с тобой сейчас прохожу наверное орбиту Марса. О марсианочка моя..
Мы прошли твой дом. Но не возвращаться же обратно, когда так хорошо идётся?
Век бы так с тобой шёл.. и мимо рай бы с тобой прошёл. Лишь бы с тобой идти — вечно.

А ещё я подумал: если из-за женщины можно дойти до смерти, то почему нельзя дойти до смерти, из-за звёзды? Картины Рафаэля? Чудесного Мадагаскара, по которому мы бегаем озорными детьми, в тёплых и тёмных зарослях моей нежной бессонницы?
Значит ли это, что женщины — больше Мадагаскара? Прекрасней картины Рафаэля? Таинственней чем самая далёкая звезда?
И это я только подумал о тебе, о мой смуглый ангел. Представляешь что было бы, если бы подумал обо всех женщинах?
О, не ревнуй, любимая.. ещё приснится тебе, что я, с целым табором женщин, бреду мимо орбиты Юпитера.. с конём, и поём странные песни: о тебе!

Платонов начинает свой рассказ — с вечности.
Вы когда-нибудь думали о том, как можно нарисовать вечность?
Однажды, подруга попросила посидеть с её маленькой дочкой дома (5 лет ей. Я иногда с ней сидел).
Мы стали рисовать. Я говорил, что рисовать.
Но рисовать солнышко, или психических птичек и деревья, не менее психические, не очень интересно, а иногда и жутко.
Поэтому я с улыбкой говорил ей: нарисуй — вечность. Или — время. Нарисуй любовь, боль. Нарисуй озябшие плечи сна о любимом человеке..
Девочка нежно сердилась, издавала звук неведомого мотороллера в ночном Эдеме и рисовала с наслаждением… портреты нашей души.

Платонов просто рассказывает, как в уездном саду был глиняный домик, с дремлющим окошком. Он выходил окном в небо и в травку, как человек выходит из дома к любимой.
Там никто не жил, и заросшая часть этого сада, неким прибоем цветов и травы, льнула к нему.
Травка и лопухи приходили к этому домику пустому, от одиночества и тоски, заросшего звёздами, как к святому, который ушёл от людей и теперь живёт среди милых трав и проповедует им, рассказывает сказки.
Ну, со сказками я переборщил, согласен. Просто у Платонова вышла идеальная сказка для взрослых.
Этот домик — как мечта о рае. У каждого должен быть такой домик, чьи задремавшие окна выходили бы — в рай.

Кто живёт в таком домике?
Порой в таких домах, кажется, никто не живёт. Если только.. травка и ветер. И перепуганные солнечные раненые зайчики.
А может там живёт… бог? Нужно же ему где-то жить, в этом безумном мире.
Представляете как славно? Стоит церковь, чудесная, нарядная, как невеста, люди молятся, пасочки дарят, колокола целуются с небесами..
И не знает никто, что рядом с церковью, в заброшенном и убогом домике, вместе с травкой и солнечными ранеными зайчиками, живёт бог, быть может, тоже, раненый и не могущий ходить и даже.. говорить. Лишь травка, ласточки и солнечные зайчики ухаживают за ним.

А неплохой сюжет вышел бы для Платонова, согласитесь? Мне иногда кажется, что меня, как меня - человека, нет, а я существую лишь как грустная частичка сна Платонова, или строчка Петрарки о смуглом ангеле, или осенняя травка под её милыми ножками..
Вы когда нибудь думали, кто живёт в глиняном домике в самом далёком уголочке вашего сердца?
У Платонова, в рассказе, все думали, что там никто не живёт уже годами. Пока один мальчик-лунатик, которого перепутали с ангелом (тоже, лунатиком?) не забрёл в этот старый ночной сад и не постучал в окошко.
Это.. прекрасно и страшно, ночью постучать в окно дома, в котором никто не живёт.
Во первых, это вежливо. Даже по отношению к привидениям.
Во вторых..
Прекрасно и жутко.

Мальчику (лет 5 ему) отозвалась из дома, старушка.
Жуткая старушка. Может это.. жизнь? Ну не бог же? Кто в такого бога поверит? Люди вообще безумно тщеславные. Они хотят видеть бога чистеньким и прекрасненьким.
А если бы бог был горбатым? Или карликом? Или инвалидом, но с прекрасными добрыми глазами и шрамом через всё лицо?
Понятно, над таким богом все смеялись бы, и другие религии смеялись бы… а мне бы именно такой бог и понравился. Кто полюбит такого бога, тот и в жизни полюбит по настоящему — и человека и любимого (иногда это почти две разные вещи).

Слава богу, что у Платонова, таинственная старушка-домовой, это не бог, а просто старушка.
Если прищуриться сердцем, то возможно это — жизнь. Страшная жизнь, сама её основа.
Лысая и ослепшая старушка, которую забыли все её дети. Она сидит одна в темноте и целыми днями и ночами (для неё это одно и то же) смотрит в стену, похожую на вечную ночь и вечность, так знакомую многим людям с разбитым сердцем: смотрят ли они в книгу, или фильм, или в небо, на стенку, когда утром пьют чай.. и видят всё одно. Все люди на всех концах земли и во всех веках, словно бы смотрят в одну и ту же стенку, заросшую травой, тишиной.

По этой старушке, в темноте, бегают мыши, не считая её уже за человека, да она и не противится им. Смирилась.
Страшное это слово — смирение. Особенно в любви. Оно страшнее смерти. Смерть пришла и нет ни её, ни человека, ни жизни. Ничего нет. Ты снова стал травкой, ветром, ласковым светом звёзд и сном любимого человека, во сне быть может нежно шепчущего твоё имя.
А смирение.. оно приходит и твоя душа и судьба — умирают. А жизнь зачем-то продолжается. Ты ещё иногда улыбаешься друзьям, читаешь книги умерших писателей, смотришь на звёзды, которые быть может умерли 1000000 лет назад.
Какой бред, господи, эта жизнь, если любимого человека уже нет с тобой. Ты как эти звёзды: они вроде светят, но их уже давно нет.

К этой старушке стал приходить в гости наш мальчик-лунатик, а может.. это ангел? Люди иногда такие наивные, они искренне думают, что ангелы — это те постыдные существа с крыльями куропаток, как на картинах.
Ангелы могут быть и вот этой строчкой в книге Платонова, и травкой, улыбающейся под вашей ногой, и улыбкой ребёнка и… письмом любимого человека в ночи.
Мальчик приходил к ней и мыл её, разговаривал с ней..
Жутко? А может романтично? Просто мы привыкли к ущербной и глянцевой романтике. Как дети порой привыкают к газировке, до того, что уже не понимают чудесного вкуса родниковой воды или берёзового сока: они для них.. пресные.
Так и с текстами Платонова: большинство людей, видимо, уже привыкли к глянцевой красоте.

Ладно, тут я слегка перегнул палку, на эмоциях. Просто муза Платонова — чуточку не от мира сего. С пониманием её языка нужно или родиться, или учиться ему, так же как учатся понимать Монтичелли, Тарковского, музыкальный импрессионизм Эрика Сати..
Понятно, и Платонов и Тарковский и Сати, не должны всем нравится, как и не всем нравятся горные походы.
И всё же согласитесь, лучше пойти на выставку картин Августа Маке, с другом, которые разбирается в немецком экспрессионизме и может рассказать много интересного, чем идти на выставку необычного художника с новым взглядом, неподготовленным.
Это как идти на чудесную гору Фудзи, в лёгком платье или в шортиках, а потом искренне сердиться, что вам холодно и покорябана.. попа.

Так сложилось, что я с Платоновым на одной волне, причём — с детства, ещё даже не зная его. И я знаю, что так, как я могу рассказать о Платонове, мало кто расскажет.
Это как пригласить друзей.. на луну. Они идут в скафандре, похожим на огромный одуванчик, и с улыбкой изумления смотрят на меня. Подруга говорит:
- Саша.. а вы почему идёте голым по луне? С букетиком сиреневых флоксов?
- Это для моего смуглого ангела. Я… лунатик.

А это же высшая романтика и милосердие: мальчик пяти лет, по ночам, как лунатик, ходит в заросший вечностью и звёздами - дом, чтобы мыть страшную старушку, отгонять мышей от неё и рассказывать ей - душу.
На свидание со слепой старушкой..
Такой мальчик, когда вырастет, столкнувшись в любви с некой преградой и монстрами (обида, мораль, страхи, сомнение, недоверие, эго..) не испугается уже «мышек» и не побрезгует ничем, не отвернётся от любимой и будет с ней — как ангел, до конца.

Обожаю эту картину Сёра - красная лавочка в осеннем парке.

Платонова хорошо читать в технике пуантилизма Сёра. Были такие картины, написанные красочными точками.
Нужна маленькая дистанция, чтобы эти точки заиграли.
Я к тому, что читая Платонова, читатель должен быть соучастником живой и подвижной красоты, а не просто статично наблюдать за сюжетом или красивыми метафорами.
Например, один из героев рассказа, странник-непоседа, поселился неподалёку от этого глиняного домика и ночью лежал в своём домике с открытым ртом, как ребёнок: ему снилась умершая мама, его забытая душа и милая природа детства, похожая на раненого и доброго ангела, ласкающегося к нашему сердцу, словно к ладошке.
А за окном слышен мрачный шелест ветвей и травы..
Позже, мальчик-лунатик поселился у этого странника-непоседы, и мужчина уже наблюдал, как мальчик спит и нежно бредит во сне о маме и папе, которых никогда не видел.

Дивно то, что мужчина смотрит словно бы на себя со стороны, на своё приснившееся детство, как мы иногда таинственно смотрим на себя во сне — со стороны, словно бы на кончике крыла нашего вырос глаз, как цветок.
А ещё чуть позже в рассказе, старушка будет лежать на полу с открытыми глазами..
И читателю хорошо бы представить вместе эти три образа: лежащих в ночи, на полу, в разных домах, — мальчика, бредящего о маме, мужчину, прожившего пустую жизнь и бредящего о детстве, как о рае, где ещё была жива мама, и старушка в домике рядом, лежащей на полу и…крылья ангелов бредят на нею, и над всем этим — тёмный шелест травы, словно бы мигающей в такт звёздам.
Это же чистая и редкая поэзия, как пейзажи Мунка и стихи Георга Тракля, погибшего на фронтах первой мировой: если под правильным углом читать Платонова.

Странный и забавный, этот мужичок-непоседа. Нигде он не мог ужиться на месте: скучно и пусто, и душа рвётся куда-то к звёздам.
Платонов с милым юмором описывает, как этот мужичок, проработав лесником и задолбавшись, встал перед лесом и почти буквально послал его и поклялся больше никогда не видеть его даже во сне: так с любимыми ссорятся!!
А у Платонова, герои — с вещами и лесом!
А потом была работа покрасщиком. И уже он и завод послал, вслух, и поклялся ему, краску эту не видеть и во сне..
А потом.. стал собирать для церкви, деньги, в кружечку. И понял с удивлением, что люди с охотой платят за чудо и надежду, понял, что душа человека нуждается не в чём то земном и разумном, не в морали, работе, быте, достатке.. а в чём-то вечном и не от мира сего, в чём душа расправляет крылья, а не задыхается.

Смешно было читать, как нашему непоседе, два купца поручили сделать весы, которые бы взвесили на спор, какая из жён — весит роскошней.
Женщины хотели же специальные весы, для… женщин. Что бы всё учитывалось! Даже то, что в мечтах!
Ну, это я уже от себя добавил. Но было бы неплохо, да? Весы для женщин, учитывающих их настроение, капризы, сны и мечты.. влюблённость. И эти весы волшебно влияли бы и на саму женщину! На её тело! Ах…. весы-ангелы!
Хотел бы я быть такими весами, под твоими милыми ножками, о мой смуглый ангел. Ах, как нежно бы я тебя взвесил! Я бы носил тебя на руках… а ночью бы лежал с открытыми и печальными глазами под кроватью твоей и слушал... как ты занимаешься любовью. И взвешивал бы своё невесомое сердце, паучка-непоседу, лунный луч и танго пылинок..

А как вам такой русский ум? Подарить священнику на столетие, дивные часы, которые ходят — вечно!
Да, столетнему священнику только и проверять их подлинность: жить то ещё долго будет.
Но священник ставит условие, от которого развели бы руками европейские мастера и сказали бы: нет, это мы не можем, простите.
А наш — смог! Согласился сделать часы, которые бы вечно стояли, а за сутки до второго пришествия — пошли бы!
Только не говорите, что и вы смогли бы сделать такие часы..

Это напоминает мне разговор нашего непоседы с мальчиком лунатиком:

- А ты умный, хоть и маленький..
- Я нечаянно стал таким. Один живу, хожу и думаю..

Грустно, когда дети говорят о себе не то что в третьем лице, как иногда бывает в горе, а как о травке или листике оторванном от ветки.
И ещё более грустно.. хоть ты и улыбаешься от этого, читать о том, что ребёнку так невыносимо скучно и одиноко жить, что он мечтает.. родить кого-нибудь, чтобы заботиться о нём.
Рожающий мальчик… это весело. Это безумно грустно. Это… Платонов.
О мой смуглый ангел, иногда, в бессонные ночи тоски по тебе, мне кажется, я кого-то вот-вот рожу.

Из под одеяла выползает мой непоседа Барсик и удивлённо смотрит на меня: что, не меня ждал?
Этого ещё не хватало.. что бы мужчина, в разлуке с любимой и в тоске по ней, родил ночью — котёнка!
Может я родил баклажановый томик Платонова? Наш Платонов.. звучит? Букетик флоксов хотя бы родить для тебя, любимая, или мотылька.
Вот было бы чудесно, если бы мужчины в разлуке с любимой, рожали - мотыльков! (из запястий!!)
И только в вечной и небесной любви! И только бы так понимали люди, что это Та Самая любовь.

О мой смуглый ангел.. если бы ты вошла ко мне в спальню, то увидела бы тысячи лазурных и карих мотыльков, и… не в меру удивлённого Барсика.
Почти допитую бутылку вина на столике с твоими письмами и меня, спящего голым, в постели, в обнимку с нашим Платоновым.
Боже, я уже сейчас представляю, как нежно бы ты улыбнулась.. и прошептала моё имя.
А что тебе стоит это сделать сейчас? Просто прошепчи моё имя, закрой глаза и поцелуй сгиб указательного пальчика, и тебе нежно покажется.. что это мотылёк сел на палец.

Мне нравится, что в книгах Платонова, можно встретить ангелов лунатиков. И не всегда это люди. Иногда это загрустившие мгновения или сны или травка в поле, ребёнок или любовь.
Безмерно грустно было читать, как наш герой сошёлся с одной вдовой, которая сходила с ума от одиночества и тоски в своём тёмном домике, она прилепилась к нему, как душа бесприютная, к телу, она только начала жить, быть может, впервые в жизни, и вдруг… наш герой покидает её, говоря, что бы она погрустила два годика и.. всё.
Что, всё? Если так любят, то умирают через два годика.
Так что нужно человеку в этом мире? Дом для сердца? Свобода вечная? Куда люди всё время бегут, от любви и себя?

Вот и ребёнок-лунатик, от одиночества и тоски, ловил воробьёв и сажал их в клетку и… они умирали.
Платонов это описывает жутко и прекрасно.
И мальчик говорит с умершими воробьями (!!), как Гамлет у Шекспира, с черепом бедного Йорика: вы не люди!! Надо мучиться, а вы сразу умираете, с вами не поиграешь!
Словно этот мир — жуткая игра. И ведь многие из нас не умирают.. приспосабливаются к этой мрачной игре. Поют в своих клеточках печальные песни..
А на иных людей посмотришь на улице и.. признаешь своими: они умерли. Без любви. У таких людей даже улыбка особенная: словно травка пробивается сквозь асфальт..

Если не ошибаюсь, есть такая изумрудная птичка в тропиках  — Квезаль. Она умирает от разрыва сердца, если её посадить в клетку.
Есть и другая птичка, забыл название, русская уже, — она умирает, стукаясь головой об клетку, как сердце безнадёжно влюблённого  — о клетку рёбер. Эта птичка тоже, умирает.
И мальчик удивляется: что это за тайна жизни? Птицы, перелетающие моря, острова, могут жить в клетке и петь… как мораль, как наши идеалы сытой и приличной жизни, а воробушки, которые дальше двора не летают, словно дети, умирают в клетке!
Может это и есть душа? Любовь? Ей не нужны острова и моря, для неё, любимый рядом — это рай, и каждая веточка — остров прекрасный, каждое милое движение любимого — остров неведомый.. в котором из вечернего шелеста красоты, виден глиняный домик.

Есть что-то по детски-таинственное в том, когда читаешь книгу, в пейзажах рассказанной истории: так и кажется, что если  нечаянно умрёшь, то ангелы не заметят этого в общем сиянии красоты смерти и искусства, и ты просто станешь частью красоты текста и мой смуглый ангел возьмёт голубой томик Платонова, будет читать на диванчике, уютно подложив под попу, свою правую ножку в белом носочке, словно крыло, и скажет вслух: ну почему он так долго не пишет мне? Может с ним что-то случилось?

И со строчек рассказа, ласково прольётся на неё загрустившая красота, и она вспомнит мои голубые глаза, и мою взъерошенную с утра тёмную причёску, похожую на перепуганную травку, бегущую к ногам, под вечерним ветром, как сказал бы Платонов, и за милым окошком на 23 этаже, блеснёт голубым светом — гроза, и моя душа, словно ребёнок, прижавшийся носиком света к окну, прильнёт к стеклу, и голубой томик Платонова выпадет из рук смуглого ангела и она… проснётся, с моим озябшем именем на устах.

Я к тому, что хорошо читать книги о грозе — в грозу, или книги о море — на море. Или книгу об ангелах… вместе с ангелом.
Сейчас за моим окном идёт дождь и гремит гром. Дождь — лунатик. Мой друг. Он колобродит ещё с ночи и ни как не может проснуться, а окликнуть я его боюсь, чтобы не испугать: даже выходил к нему на улицу и шёл рядом с ним и читал ему стихи о самой прекрасной женщине в Москве и московской области, о смуглом ангеле, и дождик на миг останавливался, мечтательно улыбался и поднимал к небу своё голубоглазое лицо, и шёл дальше..

Паустовский обожал этот маленький рассказа Платонова о братике и сестрёнке, отправившихся в путешествие во время грозы.
Вроде бы милая и простая история, в милой чеховской тональности Одиссеи детской души — через жизнь и преграды.
Почти сказочная история, невероятно лиричная и нежная… рассказанная Платоновым, мастером экзистенциального ада.

Звучит так же невероятно, как если бы Ким ки Дук снял милый фильм о первом поцелуе… без убийств и смертей уже в первые 10 минут фильма. Весь фильм был бы сплошной нежностью.. и зритель, зная, что это Ким ки Дук, седым бы ушёл с кинотеатра, потому что до последнего бы ждал, с трепетом, что в конце — все всё равно умрут, и это ожидание его бы и измотало: это как поставить приговорённого к стене и дать ему там простоять — неделю. Кто не поседеет от такого, просто смотря на синичку, на травку и грустно улыбающуюся тебе девочку?

Но это же Платонов… потому рассказ не так прост, как кажется.
На самом деле, это мрачный шедевр Платонова, который проглядели многие, относящиеся к нему просто, как к милому рассказу о детях.
В некотором смысле, это рассказ об аде, и тенями ада испещрён весь рассказ.
Что это за ад? Утрата ребёнка.
Нет, не в смерти — в жизни.

В апреле 1938 г, был арестован единственный сын Платонова — Платон (Тошка). Ему было всего 15 лет.
Он был обвинён в участии с террористической организации и ему грозил расстрел.
Что делала эта «террористическая организация», когда их схватили? Танцевала с девочками на вечеринке.
Вот такая была «страшная» организация. там просто любили и страдали от любви. И правда, что может быть страшнее? Я не шучу.

Дело в том, что на одной из таких «вписок» сталинских времён,  старший товарищ Тошки, подговорил его шутки ради, написать анонимное письмо немецкому гражданину, живущего на Тверской, с целью розыгрыша (письмо было шпионским).
Подростки доигрались..
Вполне вероятно, что этот старший товарищ Тошки, был агентом НКВД, и — метя в Платонова и мстя ему, (а его книги к этому времени уже запретили и Сталин лично знал Платонова  и на его рукописях писал: мерзавец! сволочь!), изувечили судьбу сына.

Платонов ужасно переживал этот ад. Его жена, Мария, даже хотела покончить с собой. Думали даже.. о самоубийстве вдвоём, если с Тошкой случится самое страшное.
Вполне по японски, да? Платонов в прошлой жизни точно был японцем..
За Платоновым приставили слежку. На Лубянку летели записки: Платонов сам не свой, чернее тучи.. ходит как потерянный лунатик по улицам.
Или: прошло два месяца. Вроде уже не так убивается. Что то пишет..
Писал Платонов — Июльскую грозу.
Писал он и.. Сталину. Удивительное письмо, на самом деле, где он фактически предлагал себя — в заложники, вместо сына.Мол, это он недоглядел за ним и это его вина.

Сюжет рассказа довольно прост, но наполнен дивными символами.
Девочка Наташа, девяти лет, и её четырёхлетний братик Антошка (эхо сына Платонова — Тошка), отправились от дома родителей, к бабушке: путь всего 4 часа (тоже символично: путь — длинною в жизнь ребёнка, по числу, по крайне мере).
Бабушка их ждёт и уже приготовила теста для блинов, а они всё запаздывают.

В самом начале рассказа, уже мелькают мотыльковые тени ада и чего-то настораживающего: колосья ржи, по которой идут дети, склонились от солнца, как старички..
Девочка идёт по ржаному полю с социалистическом раю… но она с тревогой и мурашками смотрит и на небо и на ржаное поле, словно от туда может появиться некое чудовище и она готова защитить братика.

Вроде бы море ржи.. красота и рай. Чего ещё ждать от него? По такому морю ржи, вполне может пройтись Христос.
Но вместо Христа и чуда, — ждут, чего то зловещего. Словно снова умер Христос и по морю может идти только тьма, ужас и смерть.
Наташа — умничка и поэтесса. Она вспоминает, как по вечерам она смотрела на звёзды возле дома и мать выкликала её с крыльца: мол, иди домой, ещё насмотришься, наживёшься..

А сверчки так и поют. Мне иногда кажется, что по ночам, сверчки и звёзды, переговариваются друг с другом на своём языке и стрёкотом сверчков и кузнечиков и звёзд, бьётся в одном ритме, как Азбука Морзе из света, и кажется, что это звёзды стрекочут: так в детстве я поймал кузнечика вечером и думал, что поймал звезду: звезда стрекотала у меня в руке и могла её пронзить в любой миг: кузнечик был как самурай — с тёмным мечом.
Я хотел отнести эту стрекочущую звезду с мечом, удивительной девочке, с глазами, чуточку разного цвета: смотри, солнце (тьма кругом) я поймал для тебя звезду и она ранила мою ладонь..
Моя ладонь кровоточит от любви к тебе.. (я хотел, чтобы она кровоточила, но звезда-кузнечик, был перепуган не меньше чем я, и ладошка моя осталась целой и мне было стыдно за неё).

Но я отвлёкся.
Как я уже писал, Наташа — умница. Она как вторая мама, заботится о братике. Готова защищать его и от монстров.
Она даже сняла с головы своей платочек и повязала на головку братика, потому что.. он будет похож на девочку, а девочку могут и не тронуть.
И тут снова тень боли и ада Платонова: его сына — тронули. Это что же за рай такой, где мальчиков трогают?
Братик уморился идти, и заботливая сестрёнка взяла его на спину.
Чудесный образ: солнце, бескрайняя, как море, синева, поле ржи и два ребёнка идут по ней, словно по морю… и мальчик у неё за плечами — словно её крылья. Дурашливый комочек крыльев, ещё не раскрытых.

И какая же сказка, без сказочных встреч? Но это ведь Платонов. Потому наши дети встретили не говорящее дерево, а лежащего в траве бредящего гуся, шепчущего: мама...
Шутка. Они встретили худенького старичка-почтальона. А в космогонии Платонова — это почти ангел.
Разумеется, Наташа побледнела: она готова броситься на него, как кошка, если он только посмеет причинить боль её братику.

И тут сияет Платонов во всём своём блеске: строчка, как блеск грозы во тьме: когда он видел лица детей, ему тотчас хотелось умереть..
Непрожитое счастье пронзало этого человека. Встреча с детьми, как встреча с утраченным раем. Страшно это, прожить жизнь и так и не прожить счастье. Умереть без счастья, всё равно что дважды умереть, умереть.. ещё до смерти.
О мой смуглый ангел, неужели мы так и не будем вместе и не исполнится счастье всей моей жизни.. всей нашей жизни?
Как смешна и мимолётна смерть, перед бездонным, как глубокий космос, ужасом осознания, что мы не будем вместе..

Дети приходят к бабушке. Та вся истомилась уже. Как и тесто: всем известно, что души бабушек в переживании, убегают как тесто. Иногда  — навсегда.
Пока бабушка сияет счастьем и спустилась в погреб за вареньем, девочка осматривает избушку.
Это странная избушка. Кингу быть может снились такие избушки: две мухи сонно бьются в окошко и жалят воздух своим звуком.
На стене висит портрет дедушки, ещё молодой, с милыми усиками.. сидит на лавочке, приставив к виску — револьвер. Рукой придерживает на коленке — письмо.
Обожаю Платонова за такой мрачный юмор. Вот это я понимаю семейное фото. Есть на что посмотреть.
А за кадром строки ты понимаешь.. что это мрачные мысли Платонова о самоубийстве.

Собственно, а жив ли дедушка, с такими наклонностями?
Вроде жив. Бабушка её ругает, но нежно. Вечно то он пропадает на озере своём, с удочкой.
Всё ждёт чего то: то звезда подлетит к Земле и осветит её своим дивным светом, то ещё чего.
В общем, в раю социализма.. дед ждёт конца света. Ждёт с радостью.
А в этом время, почтальон-старик лежит в траве и дремлет и по его лицу ползают муравьи и жалят мухи.
Он словно бы умер..
И по ребёнка, оставленного Наташей за столиком, жалят мухи.
Он так мило кричит сестрёнке: меня мухи едят! Иди сюда!
А увлечённая сестрёнка отвечает из другой комнаты: пусть едят. Погоди ты, сейчас приду..

И вот тут ты понимаешь,что что то не так с этим зачарованным домом, где бабушка сражается с петухом, который хочет пропеть какую то страшную весть, где дедушка ловит рыбу на озере Стикс и ждёт конца света, как счастья, где две мухи, словно призраки.. старика и старушки, бьётся в окошке, а сама старушка спустилась в погреб и её голос доносится из тьмы.. словно она под землёй лежит и разговаривает с детьми.
Да и дверь скрипит так, словно ей больно и её никто не чинил уже давно. Словно в этом доме никто не живёт уже давно.

Если бы я ставил этот рассказ в театре — меня бы выгнали из театра, а полиция повалила на землю и заломила руки, и седая девушка выбежал бы из театра и крикнула бы: мерзавец! Идиот!! Пришла на детский спектакль и.. поседела!
Да, я бы в театре изобразил, что дети пришли в избушку и застали бабушку и дедушку — мёртвыми.
Иначе как объяснить, что дети, так и не дождавшись бабушку из погреба, из царства смерти и тьмы, так и не поев блинов, чуть ли не в ужасе убежали домой, хотя надвигалась гроза?

И тут начинается Платоновский рай: дети в ужасе бегут под грозой и дождём (длинные волосы дождя, как у старухи, свисали с тучи: эта обмолвка Платонова не случайна: умершая старушка словно бы оберегает детей, как ангел).
Они переживает экзистенциальное счастье красоты и мощи природы: души, на краю смерти, испытывают всё более ярко, словно бы проживают — года, за минуты.

Просто потрясающий по силе момент, когда Наташа, кроха сама, так повзрослела за эти минуты близости к смерти когда за ними, как в Эдеме, гналась гроза, словно небесный змей, сжёгший дерево рядом (поэзия Платонова: и он словно зацвело! Поэзия вдвойне, ибо это отсылка к нереальному образу зацветшей яблони в Эдеме, т.е. ещё до плодов, т.е. — Древа Познания, совершенно безопасного: может цветущая яблоня в Эдеме это и есть Древо Жизни? Может это юная жизнь и есть: пока не обратитесь в детей, не войдёте в царствие небесное..

Иногда, в мрачном и безысходном настроении, мне кажется.. что это евангельская строка, единственное, что есть от Христа в Евангелии. Всё иное от — от людей.), она заслоняет своим худеньким телом — перепуганного братика, простёршегося на земле, заслоняет — от града, ранящего её, и понимая, что смерть быть может близка она по женски вскрикивает, именно по женски, а не по детски, всей душой перепуганной и вмиг повзрослевшей: она понимает, что братик может погибнуть.

Последние страницы рассказа — словно бы продолжают миражи сна, то тут то там, как трава, прорастающие в тексте.
Платонов — мастер растушевать границы жизни и смерти, ввергнув сюжет — в ирреальность.
Дети благополучно добираются до дома, где их ждёт и дедушка и ещё какие то люди, спасающиеся от дождя. Они ведут какие то взрослые, бесконечное важные и.. пустые разговоры о быке, которого должны передать от Совхоза — родителям.

В эстетике Платонова (рассказ — Ещё мама), бык — это древнейший образ смерти.
Тот самый старичок почтальон, который им встретился в начале рассказа, относил письмо об этой вести (весть о смерти?) родителям.
Собственно, именно этот старичок-ангел и спас перепуганных детей в грозу и взяв их на руки, словно ангел, донёс их до дома.
Другими словами — дети погибли в грозу. Рай утрачен. Древо Познания охвачено огнём..
В общем, все умерли. И дедушка с бабушкой, и дети..

И не просто так, начальник рыжеватый, (образ Христа), гостящий у родителей, забирает у отца детей это письмо, где ему поручают бычка: он так легкомысленно отпустил детей в ад грозы. Как он может за бычком смотреть?
И в этом образе, скрыто и тайное покаяние Платонова: он, отец, не доглядел за Платошей, когда его арестовали.
Это было покаяние и перед сердцем и перед.. Сталиным.
Но не думаю, что Сталин считал все бездны рассказа Платонова. Фактически, этот рассказ — дуэль со Сталиным.

Рай социализма и детства, такими милыми красками нарисованным Платоновым, что даже Паустовский умилился, на самом деле — морок и мрачный, чеширский мираж, в котором умирают и пропадают дети, и в голодное время, в котором умирают дети, словно в рассказе Достоевского «Мальчик у Христа на ёлке», где замерзающему у праздничного окошка, мальчику, умирающему, в последнем сне снится, что его обнял Христос и согрел, так и тут — среди голода и ада конца 30-х годов «социалистического рая», всё как в сказке — полно еды, блинов, сметаны и море ржи..на берег этого моря и выброшено изувеченное детство.
Но повторюсь: это тайное, 4-е измерение прочтение рассказа. Его можно читать и по «паустовски», и рассказ будет вполне себе милым и нежным.

Платонов в этом рассказе исполнил свою мечту о дочке.
На книге с рассказом Июльская гроза, которую он подарил своей подруге, он сделал такую надпись: дарю эту книгу — вам, так похожей на мою прекрасную дочку, которой у меня никогда не было и не будет (цитирую по памяти).
Платонов ошибался. Благодаря Шолохову, сына Тошу, удалось вызволить из «грозы» лагерей. Но слишком поздно. Он вышел смертельно больным и изувеченным.
Успел жениться и умер. Его жена рожала, а Тоша умирал в другом городе. На руках у Платонова, который заразился от него туберкулёзом, сведшего и его, в могилу.
У Тоши родился сын Саша (которого потом захотел усыновить Платонов, но ему не разрешили)
В 1944 году у Платонова и Мари, родилась дочка — Машенька.
Полыхала война, словно гроза...

Платонов и дочка Машенька.