Продолжаю свою традицию, в день памяти Андрея Платонова, публиковать рецензии на его произведения, которые всегда, чуточку больше, чем просто, рецензии.
Ночь. Фонарь за окном, в метели, похож на комету, приблизившуюся к земле.
Слышен ритмичный и словно бы бредящий при температуре, стук колёс поезда. Когда поезд «пролетает» над мостом, стук становится прозрачным и невесомым, смазанным, как строчка в любовном письме, размытой синевой от капнувшей слезы: мученица-строка — в синем нимбе слезы, словно сама природа слезы — небесна.
Когда поезд едет по мосту, кажется, душа летит в рай, вместе с моей постелью, даже моя постель чуточку опережает поезд: поезд словно бы оторвался от земли и мягко вошёл в голубую рожь неба, как бы сошедши с рельсов, словно с ума.
Гипертония стука колёс над мостом. Влюблённый поезд. Заблудившийся поезд Платонова..
Я еду к возлюбленной в Москву. Вместе с Платоновым. Рядом со мной — дробовик, и фотография смуглого ангела.
Только со стороны, это кажется безумием. Жизнь вообще кажется мрачным бредом, если на неё смотреть под углом некой чеширской недоговорённости.
В моей постели — сизый томик Платонова. В поезде я не еду, я — у себя дома, но я люблю перед сном включать запись колёсного бреда поезда: мне так легче засыпается. Мне кажется, что я еду к любимой в Москву.
Еду уже много лет. Словно она живёт где-то на Венере.
Я всё рассчитал: именно столько лет нужно, чтобы на поезде добраться до моего смуглого ангела, на Венеру.
Что только не сделаешь ради любимой? Вот она удивится и быть может.. обрадуется.
Что касается дробовика… он не настоящий. Нет, это тоже звучит несколько безумно, словно я еду с игрушечным дробовиком: я же не идиот..
Дробовика — нет. Я его выдумал. И он предназначен вовсе не для моей любимой.
Просто я прочитал несколько рецензий на рассказ Платонова, его современников, и несколько рецензий на ЛЛ, среди которых были и рецензии моих друзей.
Мне иногда кажется, что в будущем, люди изобретут новый вид для самоубийства эмпатов: Если бы чуткий человек увидел, как кто-то вонзает нож в картину Рафаэля, с ним могло бы случиться нечто подобное, что было со Стендалем, и названным в его честь синдромом, когда он упал в обморок от созерцания прекрасной картины в музее.
Только в данном случае, от насилия над красотой, чуткий человек мог бы умереть от разрыва сердца.
Это и правда удивительный феномен: современники Платонова, профессиональные критики, умудрились сесть в лужу и изнасиловать красоту, с той же «грацией», и почти в тех же словах, что и современные, обычные читатели.
Про глубинное понимание рассказа Платонова, я уже не говорю: почти не видел его, ни у современников Платонова, ни сейчас. Были милые и даже отличные тексты, но ни одного — сокровенного, даже у литературоведов (хотя я не читал их. Па-ра-докс. Просто как-то привык, что Платонов, даже в литературоведении, академически уродуется, хотя есть конечно и хорошие статьи о нём. Быть может, где–то в Японии, есть даже сокровенные статьи о нём. Просто я об этом не знаю. Знаю лишь, что в Японии, интересуются Платоновым. Быть может там чувствуют.. что Платонов в следующей жизни родится японцем?
Это вообще трагедия текстов Платонова: Набокова и Достоевского не умели толком читать при жизни, ибо они обогнали своё время. Сейчас научились, «в общем». Платонов - до сих пор не расшифрован, и для того, чтобы сойти в Ад и полыхающий, грустный Рай его творчества — нужен свой Вергилий.
P.s. после написания рецензии, все же пробежался по трём академическим статьям на данный рассказ. Как я и думал: статьи хорошие, но во многом фатальные в плане того, что я заранее знал, что там будет и какие — и как — темы будут развиваться. Глубинное понимание Платонова тронуто мельком и не сокровенно, но его мог бы коснуться и просто очень чуткий школьник).
Так что меня волновал лишь феномен искажения Прекрасного — тогда и сейчас.
Иногда, после того как я вижу, как уродуется понимание текстов Платонова, или Набокова, мне хочется полетать голым на метле над Москвой, как Маргарита, и побить окна «критикам».
Но моя метла сейчас у моего смуглого ангела. Да и зима на дворе. А вымышленный дробовик.. даже из него не хочется стрелять. Разве что в себя.
Я не знаю с чем это связано. Если говорить о прошлом, когда глумились над данным рассказом Платонова, в том числе Фадеев (кстати, милый друг Цветаевой, Павлик Антокольский, очень по доброму написал о рассказе) — то это «мораль партии». Я даже не про советскую власть. А всякая мораль, искажает и уродует жизнь и душу, деформируя её под себя. Значит есть некое вечное «уродство морали», своя «незримая партия», к которой мы часто бессознательно примыкаем.
У Ольги Берггольц, в её пронзительных мемуарах, есть в этом плане совершенно платоновский момент.
Я знаю людей, вполне образованных и чутких, любящих поэзию Ольги, но после того как они узнавали один аспект её любовной жизни — разочаровывались в ней, и даже — открещивались от неё.
Господи… ощущение, что люди воспитывались на розовых единорогах. В таких случаях, мысленно представляешь себе - Христа, или Достоевского, стоящих на облаке и с сочувствием понимания наблюдающих за трагедией Ольги, и как мрачный контраст с ними — те самые «всадники апокалипсиса морали и партии», которые в разные времена готовы распять и Цветаеву за её грехи, и Ольгу, и много кого ещё.
В аду блокадного Ленинграда, у Ольги Берггольц, её любимый муж Николай, измученный болезнью и недоеданием, фактически оказался инвалидом, прикованным к постели, смутно что соображавшем.
Так вышло, что Ольга, в заботе о нём и себе, истощила свой жизненный ресурс, и была близка к суициду.
Так вышло, что именно в этот момент, она встретила другого человека и под бомбёжками, она часто, как лунатик любви, уходила к нему, от постели мужа-инвалида.
Это был личный крестный путь Ольги. Порой душа и судьба в любви — мучительно раздваиваются, как дерево от удара молнии.
Ясно одно: если бы не новая любовь — Ольга бы умерла. Другое дело, что уже после войны, этот новый человек стал её мужем, а потом.. не пожелав нести с Ольгой крест её музы и жизни — ушёл к другой, разбив её сердце.
Главное, что он помог ей пережить — смерть: это было возвращение Ольги к жизни.
Ольга Берггольц однажды сказала, что единственно возможная мораль — это сделать так, чтобы твоему любимому человеку не было больно. Всё что мешает этому — мерзость и ложь.
Если бы героиня рассказа, повесилась, не вынеся бремени жизни, или умерла душой, её любимому было бы легче?
Наверно, в этом и состоит христианство жизни, что путь к Любви и богу, иногда проходит на по бетонированным дорожкам морали и сытого счастья, а — по «заросшей травкой, тропинке», (запах волос Марии, в рассказе). Нужно иногда свернуть с бетонированных дорожек — в травку, чтобы быть ближе к богу и к любви.
В случае сегодняшнего дня, думается, многие люди, даже образованные и чуткие, сталкиваются с этой деформацией восприятия прекрасного потому, что увлекаются чтением современной литературы.
Поясню. Современная литература не плоха сама по себе. Но в ней много градаций. Есть просто милая литература, вкусная, чудесная, есть откровенно плохая и… есть во всём этом потоке то, что портит вкус: сам этот огромный поток.
Если сомелье будет перед пробой дорогого вина, пить что-то посредственное, он испортит свой вкус.
Если это будет длится долго — вкус нужно будет поправлять очень долго.
Трагедия современного читателя, что у него нет времени на «восстановление вкуса». Потому так часто уродуется восприятие подлинного искусства.
В идеале, конечно, если человек прочитывал бы два плохих романа, подряд, ему государство выдавало бы путёвку на Мальдивы. И давало бы хорошую книгу в дорогу.
Какое-то катастрофическое непонимание Платонова, и что забавнее всего — у рецензий, с хорошими оценками.
Я бы это сравнил с тем, как некоторые представители иных религий, читают Евангелие или соприкасаются с этой темой в искусстве: тотальное и почти детски-агрессивное непонимание самой природы Прекрасного и трагичного.
Одна рецензия друга, на данный рассказ Платонова, была хороша, пусть и не на глубинном уровне: просто и со вкусом.
Читал и нежно улыбался: хоть бы эту ноту, как в песне, выдержали до конца… и тут — бац, по уху мне, прилетает балалайкой.
В рецензии вдруг вылезло в описании важнейшего момента в рассказе, слово — «удовольствие».
В рассказе было другое слово, но сам факт, что его спутали — символичен и печален: это меняет весь смысл рассказа —на 180 град.
Свой дробовик я спрячу под кровать. Не хочу ни в кого стрелять. Хотя с удовольствием прицелился бы стрелой с лиловой присоской, в некоторых критиков в 46-м году, — в лоб, когда вышел рассказ: они буквально затравили Платонова, как Мастера, из романа Булгакова, и с этого момента Платонов, только начавший вновь печататься, после долгого перерыва (Сталин писал на его рукописях: мерзавец, сволочь!), только вернувшийся с фронта, с ранениями, больным человеком — погрузился в полярную ночь забвения, до конца жизни.
Писали, что Платонов лжёт в своём рассказе на героический образ русского солдата и возводит напраслину на образ женщины и советской семьи, обвиняли его даже в излишней «достоевщине» и христианском гуманизме, с её идеей всепрощения.
Рассказ и правда скандален по форме: солдат, вернувшийся с войны, по дороге к жене и детям… изменяет ей с одной молодой девушкой.
А когда приезжает, узнаёт с ужасом.. что и жена, тоже, изменила ему.
Но это лишь пенка сюжета. На этом уровне и Евангелие можно прочесть как новеллу Мопассана.
Платонова вообще преступно читать неподготовленным.
Так же преступно слушать музыку Дебюсси, на барабанах или на рояле, где-то в пиццерии, где никчёмная акустика и суета.
Скажу прямо: для соприкосновения с мирами Тарковского, Платонова, Набокова или Дебюсси — нужен свой Вергилий, иначе велика вероятность, что читатель просто изнасилует текст, а если не изнасилует, то соприкоснётся лишь с 10% красоты смысла.
Удивительно, но Платонов, часто создаёт свои шедевры, теми же красками и с той же механикой нравственного напряжения, с какой древние Пророки описывали свои таинственные видения божества и ангелов.
Например, данный рассказ Платонова, идентичен описанию Иезекиилем, «божества», состоящего из колец, вращающихся друг в друге, и на этих кольцах — глаза, и эти кольца живые — суть ангелы, и ангелы эти, с лицами людей и зверей, и в своём движении, всё это — бог.
В записной книжке 41 года, Платонов сделал первый подступ к рассказу, но он очень отличался от Возвращения, но проливает свет на смысл.
В черновой версии, расклад был таков: боевая сестра милосердия, на фронте. Её муж — в тылу.
И другая пара: мужчина на фронте, а его жена в тылу, с детьми. И эти пары «сходятся» — Там, на войне, и тут, в мирной жизни.
А потом сестра милосердия возвращается домой.. к мужу.
То есть мы видим зеркальную ситуацию: женщина возвращается с фронта, а не наоборот — солдат.
Уже в самом начале рассказа, мы видим некие готические завитки сюжета, как на старинных храмах: Алексей Иванов «убывает» из воинской части — домой.
Стоит обратить внимание на умышленно докладной, мертвенный язык, словно слетевший из под пера некоего хтонического чиновника, который в пору войны, так часто уродовал жизнь и людские судьбы, отращивая свою «морду».
(У Платонова, как и у Набокова, нет ни одного случайного слова: убывает — инфернальное эхо «убивает», словно он чуточку умирает).
Солдат ждёт на вокзале, поезд, но он не приходит и Алексей возвращается в часть, ночевать. Это первое возвращение: по сути — к себе же. «В смерть». Есть мир войны, и мир жизни. Мир мёртвых и мир живых.
Его снова провожали друзья, с песнями. Но приехав снова на вокзал, поезда опять не было: ему было стыдно, снова возвращаться обратно в часть, чтобы его в третий раз провожали с песнями.
Адекватной иллюстрации к рассказу я не нашёл, но мне нравится это фото времён 2-й мировой.
И тут начинается важнейшая ариаднова ниточка темы евангельских цифр 2 и 3: их в рассказе очень много.
На вокзале, Алексей замечает, как возле будки стрелочника, сидит молоденькая девушка. Она там сидела и в первый день. Значит ночевала на вокзале. Образ шикарный, не менее шикарный чем у Эдгара По — Ворон в окне, когда гг тосковал об умершей любимой.
А тут — ангел, сидит возле будки стрелочника: словно от неё одной зависит его судьба и судьба многих людей, и даже… судьба Платонова.
Солдатик подсаживается к ней… и начинается русское инферно любви и жизни.
- А можно я вас поцелую.. чуть-чуть? Всё равно поезда ещё нет. Скучно (робко улыбается).
- Только потому, что поезд опаздывает?
Тут следует оговориться: в макрокосме Платонова, слово — скучно, это почти «трава» смерти. Сияние смерти из глубин самой жизни.
Скучно — почти что, страшно. Страшно жить. Словно две обнажённые и израненные души, встретились не на вокзале, а в неком лимбе после смерти.
Собственно, вокзал, идеальный символ тёмного течения реки жизни под лодкой Харона.
Платонов делит уже в начале рассказа, мир, на две части: мир живых, и мир мёртвых.
И эти миры — мучительно переплетаются, и толком не понятно, кто есть кто.
Те, кто прошёл войну (а Машенька на вокзале, прошла войну. Родное для Платонова имя — его жены. Оно сияет в рассказе, как образ Беатриче. Но если быть точнее.. образ у Машеньки в рассказе — почти евангельский. Она была сестрой для многих солдатиков, влюблённых в неё. Лётчиков. И если бы не чуткость Платонова, в описании этого, то читатель мог бы подумать, что девушка отдавалась солдатикам, жалея их. Она работала в столовой. Служила им… как в Кане Галилейской: Венчание не с Одним, но со всеми), тот словно бы сопричастен смерти, как в русских сказках, где можно жить и в смерти и в жизни.
Потому так важно соблюдение этого деления для читателя: мы же читаем не бульварный роман, не что-то чепуховое и милое, и не газету. Читатель должен прозревать в тексте таинственные движения символики и смыслов: кольцо в кольце, из видения Иезекииля.
Таким образом, мы видим, как бы два плана бытия: на первом, мужчина и женщина, чьи души изуродованы войной, как бы умерли, и им обоим страшно возвращаться в мир «живых». Словно они там будут чужими.
Это именно экзистенциальный страх воскресения.
Потому не удивительно, что в сиянии смерти, сближаются две израненных души: любовь между ними, точнее — блик любви, это лишь блик на витраже в храме, от восходящего солнца: это попытка вспомнить, что они ещё живы и что есть Любовь. Попытка вспомнить себя — через любовь.
На втором плане, который развернётся позже, мы увидим уже блики любви между женой Алексея и… двумя мужчинами.
Два дня ехал в поезде вместе с Марией, Алексей. Если бы он сошёл позже, доехав до дома, он бы сошёл на третий день. И это был бы евангельский мотив Воскресения (если бы рассказ издавался в раю, он бы так и назывался).
Но Алексей сходит на второй день, вместе с Машей. И живёт с ней два дня вместе.
Напомню, курсивом, что Христос воскрес именно на третий день. Нарочитое мельчишение двоек, словно несущихся окон в ночном поезде, это аллюзия на то, что душа солдата, ещё мертва и не воскресла. Она скитается в своём лимбе любви.
У Достоевского, в «Идиоте», есть пронзительная сцена с потрясённым князем Мышкиным, который описывает увиденную им картину Гольбейна — Мёртвый Христос в гробу.
Он говорит Рогожину, что от этой картины может пропасть вера.
Платонов словно бы продолжает мысль Достоевского, но идёт дальше, описывая… не до конца воскресшего, как бы мёртвого Христа, чуждого и себе и жизни и любви: от него как бы смердит.
Если бы мы смогли переместится в 4-е измерение, и перевернуть страничку рассказа, мы бы увидели вращение другого колеса в колесе.
И на этом уровне, Платонов погружает нас в эсхатологический смысл рассказа, ибо Мария на вокзале, уловила в запахе подсевшего к ней солдата — вино, пиво, табак, хлеб. И огонь. И слегка «отстранилась»
Т.е. мы видим как бы опалённый и изувеченный войной, лик причастия: Тела Христова.
На этом уровне вращения огненного кольца, образ Алексея — это образ Христа, его второго Пришествия, но изувеченного.
В своё время, Достоевский в Братьях Карамазовых изобразил трагедию второго пришествия и её ненужности для человечества и религии.
Платонов пошёл ещё дальше Достоевского. Он показал, что сами основы жизни, до того иррациональны и бесчеловечны, что дадут фору любому аду, и в этом аду, и Бог и Любовь, в частном пространстве войны, могут быть обезображены и изувечены до забвения, что словно бы утратят память о себе: бог, возвращающийся к людям… не помнит, что он — бог. Он не просто стал человеком, как в Евангелии, взяв на себя грехи людей. Он не вынес этой ноши крестной и грехи изувечили бога.
Платонов, на этом уровне «вращения огненного кольца», пишет мрачнейший апокриф Евангелия, в котором образы Отца и Сына Блудного — мучительно сливаются в одно, и грех и вина, равно лежат на всём: и на боге и на людях и на жизни, и лишь всем вместе, следуя тропой любви, можно выстрадать нужную тропку жизни, ведущую к Вечности.
Многие обратят внимание на то, как Алексей блаженно говорит о том, что волосы Маши на вокзале, пахнут осенней листвой, и что он никогда не забудет этот запах.
Но мало кто, нежно срифмует этот образ и как бы нечаянно оброненный Платоновым, в конце рассказа, образ, что её волосы пахли заросшей тропинкой.
Это как раз та самая тропинка: путь к богу и себе, не через сытое счастье и уют, а через страдание и боль измены: чтобы выправить неправильно сросшуюся кость, нужно её заново сломать. Если человек изменил себе, или богу в себе — он должен в аду любви, пройти через ад измены.
Без понимания данных экзистенциальных бездн, чтение рассказа Платонова, похоже на слушание музыки Рахманинова на барабанах, или попытку изобразить иконописный кадр Тарковского — на пальцах.
Разумеется, образ Марии на вокзале, с её евангельской темой волос, это сияющий образ Марии Магдалины.
Путь Алексея -Христа к своей жене — Любови, к любви, это путь через «раскаявшуюся грешницу».
Апокрифический ден-брауновский мотив венчания Христа и Магдалины: и тема сиротства… ибо у неё будут дети.
Более того. Если мы заметим вращение «третьего огненного колеса», то мы увидим спиритуалистическое сближение образов Маши и Любови (жены солдата): они, суть, одно целое. Так что ноуменально, никакой измены не было: не может же муж, изменить жене, с её душой.. которую встретил на вокзале? Хотя сюжет интересный.
Хотите загадку? Знаете, сколько читателей, подметили, тончайший символизм Платонова, о том, что в начале рассказа, Машенька на вокзале сидела на чемоданчике, в скромном ватничке?
И почти в конце рассказа, жена Алексея обмолвилась, что она продала своё пальто, и сама ходит… в ватничке старом.
Близко к нулю, количество читателей, подметивших этот момент.
Через два дня, Алексей покидает Машу. И она со слезами провожает его поезд (быть может в её животике.. зародилась новая жизнь? Два чудесных ребёнка. Кто читал рассказ, тот поймёт весь космический трагизм данной символики, хотя Платонова и не говорит о том, что у Маши будут дети): поезд выполняет роль Харона, на реке Стикс.
Удивительно, но умничка Платонов, «добивает» этот образ, и мы встречаем в рассказе эховый силуэт Харона: солдат Харитон. Безногий.
Зеркальный, как и положено в аду, момент: его жена тоже, была с другим, пока он был на фронте.
Но есть один нюанс: она была тоже с солдатом. Инвалидом — без рук.
Т.е. мы видим снова эсхатологический бред жизни, как бы распятого Христа, но распятого не художественно и красиво, как полагается в религии и в искусстве: Платонов идёт до конца и описывает реальный ужас Распятия, когда Тело и душа Христа, как бы расчленены и развеяны, перемешаны в мире, с красотой и болью, грехом и любовью.
И этот несчастный калека-солдатик без рук, и Харитон без ног — всё это единый образ «распятого», и образ жены Харитона, выступает как новая Магдалина, которая в своём сердце собирает «Христа», его части.
Этим и потрясает рассказ: он словно бы свершается в 7 измерениях, и его герои как бы подвешены в невесомости и их мысли, судьбы, страдания, грехи и любови, проходят друг через друга, как огненные кольца: всё смешалось, в аду войны: отец перестал быть Отцом, муж — мужем, Бог — богом, жена - женой: Люба изменилась за время войны и красота её изувечилась так, что даже «нищий не попросит у неё милостыню». А сын Алексея, маленький ещё, перестал быть ребёнком: это какой-то инфернальный старичок, понявший всю боль мира: он ходит в перешитых одеждах отца.
Сына зовут — Пётр. На определённом уровне «вращения колец» — это символ религии.
У мальчика, война украла детство, и он принял на себя крестную ношу взрослости и отца — Бога.
Напрашивается мысль: если однажды религия, освободится от этой ноши и «одежд в заплатках», Отца — как дивно она просияет? Какой детской и ангельской улыбкой, не старческой и измученной.. безжизненной?
До слёз трогает момент, когда Алексей возвращается к жене, обнимает её.. а жена плачет. Маленькая дочка — Настенька, по-детски, не понимая ничего, но видя, что мама плачет, словно ей больно — подходит к отцу, которого никогда не видела (образ Бога?) и по-детски отталкивает его, словно он причиняет маме - боль.
И снова Платонов вовлекает читателя в карусель евангельских мотивов: к приезду отца, жена готовит пирог с изюмом. Тесто.. поливает слезами: образ Пасхи.
Но вот что странно: первый обед за столом — молча. Щи кушают — молча, словно на поминках (тут снова, закадрово сливаются образы Маши на вокзале, работающей в столовой, и образ Любови, готовящей мужу).
Люба не знает, как сказать мужу о том, что пока его не было, у неё кое-кто.. был.
Дочка Настенька (к слову, Платонов изумительно играет смыслами, смешивая образы русских сказок и Евангелие), первая проговаривается: уносит дольку пирога… для Семёна.
Алексей с робкой улыбкой, спрашивает жену, кто такой Семён?
И тут всё выясняется. Но с изумительным символизмом Платонова.
Это добрый человек.. и несчастный. Фашисты убили у него всю семью, и жену и трёх дочек.
Порхают блики символов, словно мотыльки в раю: третья дочка была совсем взрослая.. невеста почти.
И тут внимательный читатель ловит такого «мотылька», когда жена Алексея, отвыкнув от мужа, и стыдясь его, как невеста смотрит на него: робко и застенчиво.
Но что интересно, этот образ Невесты (Христовой?), рифмуется с возрастом Машеньки на вокзале, и дочкой убитой, этого Семёна: словно бы он её дух встретил на вокзале: огненные колёса вращаются… очерчивая лик Божества.
Тонкий момент: дочка Настенька, пока отец и мать выясняют отношения, говоря на повышенных тонах о Семёне, усаживается к окошку и надевает очки.. Семёна, штопая рукавички (тут тоже чистая гармония, ибо в конце рассказа мы увидим стигматы на руке Отца).
Надо ли говорить, что для читателя-лунатика, это более чем прозрачный символ?
В Евангелии, есть прелестная легенда о Симеоне, слепом, которому было пророчество, что он до тех пор не умрёт, пока не «узрит» Христа, его пришествие.
И тут начинается ад женщины.
Нужно ли было Любе, всё говорить мужу? Про Семёна? Если любишь по настоящему — то малейшее утаивание, это уже измена себе: влюблённые прорастают друг в друга, тьмой и светом.
Просто мы привыкли не к высшей любви, а — к браку и к отношениям. К мужскому и женскому, т.е. к всё тем же моральным аберрациям.
Семён сначала приходил не к Любе, а к её детям. Свои то погибли. Потом робко поцеловал её в щёчку: два раза.
Заметьте, зеркальность этих поцелуев: Алексея, на вокзале, с Машей, и тут.
Дальше поцелуев, «дело» не пошло. Но измученная войной и одиночеством, женщина, стала жить с Семёном. Почти как брат и сестра (и снова зеркальный отблик Машеньки, ставшей Сестричкой для солдат).
Но разве мораль это волнует? Как и толпу? Это почти идентичные чудовища: мораль и толпа. Им лишь бы.. распять. Они не могут мыслить дальше себя и заглянуть в изувеченное сердце женщины, в ад её одиночества и боли.
И вот тут случается кое-что страшное. Любу.. «несёт». Это почти кровотечение слов и судьбы. Она начинает говорить страшные вещи. Говорить, говорить, говорить.. Иной раз остановиться в таких вещах, всё равно что умереть.
Она зачем-то говорит о том.. что кроме Семёна, был ещё один мужчина. Вот с ним кое-что было.
Но опять же, даже в этом аду любви, не дошло до «главного».
Мне даже неудобно говорить о том, что многие читатели повели себя как Алексей: тотальное и грубое непонимание самой природы Любви и боли. Души изувеченной. Не понимание самой природы Женщины, как божественного начала!!
Но в случае с Алексеем, есть алиби — в пространстве рассказа, он как бы мёртв ещё.
Платонов делает то, что когда то сделала Цветаева в своей изумительной трагедии — Федра: исповедь женщины, словно исповедь самой души, на этой глупой земле, где люди рады распять всех и вся, с наслаждением...
Точнее — исповедь не столько Любы, сколько — самой Любви!
Как можно этого не понять, я не понимаю. Для чего тогда читать книги, смотреть картины в музее, фильмы.. если не понимается самого главное в искусстве и в любви? Просто ради того чтобы смотреть?
Люба говорит о том, что она безумно тосковала по Алексею, что она любит его всем сердцем.
Но в этой чёртовой жизни, есть словно бы полыхающие тёмные бездны, куда ввергается наша душа, и душа смертельно зябнет порой в жизни, без лучика тепла и Радости. (в начале рецензии я обмолвился о рецензии друга, хорошей, но в которой был чудовищный срыв, в смысле «голоса», в одном всего слове — «удовольствие» спутали с «радостью», что отсылает чуткого читателя к греческой, евангельской природе этого слова — Благая весть. Это как спутать слона с мотыльком. Хотя чем-то они похожи: крылья и уши..).
Понимаете что происходит? Люба говорит… проповедует своим разбитым вдребезги, сердцем, евангелие самой жизни. Евангелие от женщины, в котором так нуждается религия.
Она говорит о том, что порой, ради любви — нужно сойти в ад «нелюбви», чтобы сохранить свою душу умирающую, на той самой «тропинке, заросшей травкой», — так пахли волосы Машеньки (Магдалины).
Просто душа женщины умирала и потянулась.. к свету: к капельке света и нежности.
Даже измены не было. Просто сердце коснулось капельки света. (Платонов по сути описывает экзистенциальное благовещение: хотите спор? Пролистайте хоть 100 статей, и вы не найдёте нигде этой сокровенной темы в рассказе. Это к вопросу о трагизме тотального непонимания Платонова, до сих пор).
Самое страшное в этом не то, что многие читатели не поняли «распятого женского сердца», как Пётр, отрекшиеся от Христа, от этой вечной правды жизни.
Страшно то, что многие в жизни, предпочитают внутренне умереть и озябнуть сердцем, зато сохранить видимость жизни, нравственности.. но когда встретят Христа, или любовь, или Красоту, не важно, они соприкоснуться с ней нечто мёртвым в себе, и не узнают уже ни Христа, ни красоту, ни любовь.
Люба сохранила в себе Любовь, не умерла душой.
Уже написав рецензию, и листая свой чудесный лиловый томик с дневниками Платонова, я обнаружил интересную мысль, связанную с этим рассказом:
Я продам душу, я отдам тело… но дождусь тебя живой, а не мёртвой, чтобы любить тебя, душу, тело.
Для сохранения себя, — она изменяет — для сохранения любви к мужу. У неё уцелела бы бездушная душа..
Удивительно то, что строка как бы андрогинна: начата она словно бы от лица мужчины, а завершается от лица женщины.
Впрочем, как и в жизни…
Конец рассказа никого не оставит равнодушным. Словно Евангельский свет от взошедшего второго солнца, пронзает всё и вся: светом любви и прощения, выпрямляется изуродованное войной, пространство жизни и души, и каждый возвращается к своим истокам, находит себя и вспоминает, что значит — Любовь.
Наверно, в этом и главный смысл рассказа: нельзя прийти ни к какому богу, высшей красоте, истине или любви.. не вернувшись к себе — подлинному. А подлинный человек, это и есть — Любовь.