Отзывы на книги автора «Андрей Платонов»

Повесть "Котлован" написана в 30-х годах прошлого столетия, а опубликована только в конце 80-х годов. Автор принадлежит к тем редкостным писателям, слово которых, сколько бы о них не говорили и не писали, сколько бы ни размышляли, ни разгадывали - до конца не будет разгадано никогда. Нам лишь остается принимать писателя таким, каким он есть. Этот автор был способен увидеть "котлованность" во всем, то-есть нелепость, дисгармоничность, драму человеческого существования. Читается сложно, так как требует постоянного напряжения мысли.

Какая все-таки глубина в маленьком произведении, входящем в школьную программу!
Цветок как олицетворение вечных человеческих ценностей. Как вечное в малом.
Цветок дарит миру, нам, красоту, продолжает жизнь, давая множество прекрасных цветов. И обретая жизнь в своем потомстве.
Цветок как образ человека. Как жизнь неизвестного цветка украшает этот мир, так и жизнь и труд человека, часто совсем неизвестного, служит украшением этого мира.

Котлован - Андрея Платонова
В очередной раз благодарю всех книжных богов за то, что они придумали марафоны. Если бы не марафон, я бы в жизни не посмотрела в сторону этой книги и потеряла бы очень многое!

Это антиутопия, и антиутопия очень классная! Как мастерски Платонов высмеял коллективизацию, просто браво! А как это круто написано! Каждое предложение просто сок. Я ничего подобного раньше не читала.

Книга морально тяжелая, все тлен, нет никакой надежды на светлое будущее (ну у героев может есть, а вот у читателя нет). Холод, голод, грязь, трупы, трупные мухи все остальные "прелести" мрачноты присутствуют.

Знакомство с автором удалось на ура! И я хочу еще что-нибудь у него прочитать.

Котлован - Андрея Платонова
В очередной раз благодарю всех книжных богов за то, что они придумали марафоны. Если бы не марафон, я бы в жизни не посмотрела в сторону этой книги и потеряла бы очень многое!

Это антиутопия, и антиутопия очень классная! Как мастерски Платонов высмеял коллективизацию, просто браво! А как это круто написано! Каждое предложение просто сок. Я ничего подобного раньше не читала.

Книга морально тяжелая, все тлен, нет никакой надежды на светлое будущее (ну у героев может есть, а вот у читателя нет). Холод, голод, грязь, трупы, трупные мухи все остальные "прелести" мрачноты присутствуют.

Знакомство с автором удалось на ура! И я хочу еще что-нибудь у него прочитать.

               В сентябре 1929 года впервые был опубликован сатирический рассказ А.П.Платонова, который если и не разрушил его писательскую карьеру, то, как минимум стал той самой бутылкой шампанского, разбитой о борт Титаника, направляя его в объятия айсберга. В октябре в журнале "Октябрь" кипела работа, а многоуважаемый в пролетарских - и не только - кругах автор не догадывался, какими словами его "восхваляет" Иосиф Виссарионович. Его мудрая мысль опустилась по правильным трубам и вот уже в ноябре уходит в тираж выпуск с разгромной, навсегда изменившей судьбу Платонова, статьей из под пера Авербаха "О целостных масштабах и частных Макарах".

Мне пришлось, признаюсь, трижды прочитать рассказ, прежде чем до меня наконец дошло: что же в нем такого анархического. Но, видимо, советский книгоиздатель был куда смекалистее и, аж до 1987 года, (а это, между прочим, 58 лет) "Макара" не переиздавали.

Но да, как говорится, ближе к телу.

Сюжет:

Макар (тот самый герой, про которого можно сказать "руки не прикреплены к мозгу"), после очередного косяка в родном селе отправляется в Москву на заработки. Размышляя (а мы помним, что это вообще не его конек), мужик приходит к выводу, что Советское государство не необходимо и свою мысль он доносит до людей. Удивительно, но люди оказываются не менее смекалистыми, так что и государство к концу истории упразняется.

Сказать сразу и без стеснения все же стоит, что я не являюсь большим поклонником Платонова. Его таланта - да, но не литературы. И, кто читал, меня непременно поймут. Есть в нашей Русской душе эта тяга к тоске до того черной, что даже .... не достаточный из нее выход.  Но, если Чевенгур и Котлован можно отнести к произведениям после которых депрессия придет к тебе в махеровых штанах с зайчиками и ошалевшим взглядом, чтобы поросить с**аретку, а лучше сразу в*дки, то Усомнившийся Макар еще  таит в себе хоть какую-то надежду.

В рассказе присутствуют очень реалистичные и интересные персонажи, за которыми если не наблюдаешь, то хотя бы подглядываешь глазами главного действующего лица. Мысли Макара просты и, хоть и глупы, но обаятельны.

Можно ли рассмотреть рассказ в ключе нашего времени? Однозначно Да! Можно ли оценить его как сатиру над простотой? Да! А над умом, в лице Льва Чумового?

Можно однозначно сказать только то, что  в руки читателю попадает рассказ, который может каждый прочитать по своему и найти в нем свой урок, а это именно и отличает стоящую литературу от посредственной.

Примерно так.

Платоновским языком можно было бы написать Тошноту . И получилось бы лучше, чем у Сартра. Или Кафка со своими насекомыми внутри и снаружи. Он очень хорош, конечно. Но Платонов мог бы исполнить и Превращение тоже. И Замок . Исполнить прекрасно. Но утопии... с таким лицом, с этим взглядом типа как-же-меня-все-за… на всех фотографиях одинаковым, писать утопии – простите, это слишком смело. «Эфирный тракт» – самую объемную и бесспорную что ли утопию писателя издатели отказались печатать при жизни автора. Не из-за цензуры, а просто потому что ерунда какая-то. Повесть издали в среднесоветский период как фантастику. Платонов – вообще фантаст. Былая такая книга – «Вечное солнце» – старинный советский сборник еще более старинной фантастики – где не только Богданов и Хлебников, но и Толстой, Чехов, Достоевский. Платонова там не хватает.

Надо понимать, что это архивная неразвлекательная фантастика, у которой с современной мало общего. Тут родоначальники – Жюль Верн и Эдгар По. Там – Кампанелла и Томас Мур, создатель Утопии, Нигдейи. Совсем другой жанр. Платонов – больше того – научный фантаст. Он может (и ему не стыдно!) загружать читателей спецификациями невиданных устройств, разжевывать схемы, принципы действия, давать протоколы тестирования. Все это припудрено метафорой, но только для вида. Не литература, по сути, а чудовищная вакханалия технической мысли. Нам ничего не известно о веществах автора. Говорят, веществ вообще не было. Но «Эфирный тракт» похож на затяжной бред советского инженера под тяжелыми психотропами.

Осветив залу, наш сотрудник обнаружил некое чудовище, сидящее на полу близ железной массы. <…> Животное издавало ровный стон. Корреспондент его сфотографировал (см. ниже). Наибольшая высота животного – метр. Наибольшая ширина – около половины метра. Цвет его тела – красно-желтый. Общая форма – овал. Органов зрения и слуха – не обнаружено. <…> Это, несомненно, искусственно откормленный и выращенный Кирпичниковым электрон.

Это из повести. Кирпичников вырастил большого электрона. Молодец Кирпичников! Платонов очень радикален, в том числе и как научнофантаст. Гораздо более радикален, чем нынешние странные (Чайна Мьевиль, Нил Гейман).

Всё – живое. Это один из платоновских лейтмотивов. Не в смысле Он же живое, берегите природу, мать вашу, а в смысле живое – всё. Вообще всё. Я представляю себе этот копошащийся мир, всецело страдающий. Вот даже электрон стонет – хочет есть. Когда он был маленький, он тоже стонал, наверное, просто очень тихо, потому что был маленький – вот мы и не слышали. Это кошмар. Кошмар похлеще любой мертвой пустыни, любого безбрежного неживого ландшафта. Пускай лучше оно умрет – всё.

По жанру «Эфирный тракт» – это семейная соцсага-утопия с одной стороны и производственный эпос – с другой. Таковы почти все повести, помещенные в этот сборник. И не только в этот. Производственная литература у Платонова разительно не вписывается в классику соцреализма. Но, конечно, это и не технотриллеры в духе Артура Хейли. Труд у Платонова – не просто социальное отношение, он наделен собственным метафизическим смыслом – так же как и орудия труда, машины, детали, бетон, сталь. Всё ведь живое. Паровоз устает, как устает лошадь или человек. Говорить с машиной, жалеть ее, гладить, целовать и прочее – в духе платоновских машинистов. Отсюда один шаг до… не знаю, как назвать это извращение. Ну, если вы понимаете, что я имею в виду.

Почти что в каждой из платоновских повестей-утопий главный герой – инженер, который строит не просто какую-то ерунду, а дивный новый мир. В этом мире, если обобщать, не надо будет работать и умирать. Было и есть в русской мысли такое учение, как космизм. Его основатель – великий ученый Циолковский, главный последователь – посредственный литератор Богданов. Так вот, космисты утверждают, что с помощью научных достижений будущий человек освоит другие планеты и, чтобы заселить их, воскресит всех мертвых – опять же с научной (не божьей) помощью. Это неплохой суррогат религии для того, кто атеист, но умирать не хочет. А бессмертие в делах писателя не устраивало – как бы ни изгибалась по этому поводу Генеральная линия. По сути, отличная штука: вечная (после незаметной для мертвого паузы) жизнь без свечек, ладана и, главное, страшного суда. Или суд все-таки будет? Может, кого-то воскрешать не захотят? Платонов не пишет об этом: по крайней мере, не пишет здесь – в этих повестях.

Дальше – труд, отношение к которому у писателя какое-то не сильно марксистское, оно скорее – как у лентяя Пушкина, который поместил его в одну категорию с попрошайничеством, голодом и тяжкой душевной болезнью (смотри стихотворение «Не дай мне Бог сойти с ума…»). Платоновский инженер обещает избавить человека от труда навсегда. Тут вылезает еще одно расстрельное по тем временам противоречие: если пролетарий – это тот, кто трудится, то без труда не будет и пролетария. И кто тогда гегемон? Инженер? Интеллигент? Простите, может, сразу к стенке?

Отличная по-своему вещь – «Ювенильное море», несмотря на свой даже не по-морскому, а по-океанически безбрежный идиотизм. Есть в ней свое обаяние. И потом это ведь тоже вершина – magnum opus светлого, верующего (в коммунизм) Платонова. Он был таким – и был часто:

— Товарищ Босталоева, — сказал Вермо, — давайте покроем всю степь, всю Среднюю Азию озерами ювенильной воды! Мы освежим климат и на берегах новой воды разведем миллионы коров! Я сознаю все ясно!
— Давайте, Вермо, — ответила Босталоева. — Я любить буду вас.

Этот диалог демонстрирует одну – немного провокационную – черту платоновской прозы. Ее герои, как правило, слабы умом. А рассказчик – всегда в адеквате. Автор оправдывался тем, что его герои – коммунисты, люди новые, а сам он – Платонов – человек дурного царского времени, и что эти коммунисты – вовсе не идиоты, а просто очень хорошие, поэтому так и кажется. Да и то не всем, а только тем, кто сам пережиток, подкулачник и сволочь! Такая была защита, которая не всегда работала.

Особенно досталось повести под название «Впрок» с подзаголовком «Бедняцкая хроника». Повесть очень хорошая, одна из лучших в сборнике, вышла не во время. В стране как раз завершился процесс над экономистами Чаяновым, Кондратьевым и, понятное дело, их многочисленными приспешниками. Не вдаваясь в дебри экономической теории, скажу, что Кондратьев – это тот самый ученый, который ввел в обиход Теорию длинных циклов, которые еще называют циклами Кондратьева. Он был единственный русский экономист, кроме Конторовича, который был кому-то интересен на Западе. Кондратьева расстреляли, конечно, но про циклы до сих пор помнят. Ученые из нашего минобороны про них вспоминали лет пять назад, пугали новой войной. Вот, кажется, и не зря. Психологи это называют самоисполняющимся пророчеством.

У Платонова есть и сатира – она примерно такая же, как утопия (суховатая, страшноватая, невеселая), но иногда попадаются и почти гениальные образцы. Вот, например, цитата про актив из того самого «Впрока»:

Позже Упоев спрашивал у меня о происхождении человека: его в избе-читальне тоже однажды спросили об этом, а он точно не знал и сказал только, что, наверно, и самом начале человечества был актив, который и организовал людей из животных. Но слушатели спросили и про актив - откуда же он взялся? Я ответил, что, по-моему, вначале тоже был вождевой актив, но в точности не мог объяснить всей картины происхождения человека из обезьяны.

Глядя в одинаково уставшие на всех фотографиях глаза инженера Платонова, можно представить, каково ему было работать в этом совдеповском обезьяннике.
«Город Градов» - повесть полностью сатирическая по наполнению. Она заметно тяготеет к русской классике жанра (Пушкину, Салтыкову-Щедрину) и в качестве объекта пользует советскую бюрократию (которой, кстати, вопреки современному убеждению, в 30-х годах был объявлен бой):

Не пора ли ему отправиться в глухой скит, чтобы дальше не скорбеть над болящим миром? Но так будет бессовестно. Хотя оправданием такого поступка может послужить то, что мир официально никем не учрежден и, стало быть, юридически не существует. А если бы и был учрежден и имел устав и удостоверение, то и этим документам верить нельзя, так как они выдаются на основании заявления, а заявление подписывается “подателем сего”, а какая может быть вера последнему? Кто удостоверит самого “подателя”, прежде чем он подаст заявление о себе?

О бюрократии и бюрократах Платонов писал едко и много – не только потому что было можно, но и потому что он ее искренне не любил. Он вообще был человеком действия, хотя по его книгам этого особенно и не скажешь. Они не легки и не стремительны.

Можно, конечно, предположить, что есть некий абстрактный читатель, который говорит: Я люблю Платонова. Я перечитываю его регулярно. Я советую его всем друзьям и знакомым. Но, положа руку на сердце, я не верю. Нет такого читателя! Вот даже Битов, который писал предисловие к собранию сочинений, ни разу не сказал, что любит Платонова. Такое чтение не развлекает и не радует, хотя очень много дает. Не скажу, что дает нужное, но получать это интересно. Чтение Платонова похоже на морок. Безо всякого удовольствия ты регулярно берешь книгу в руки и читаешь со скоростью в три раза меньше обычной. Затягиваешься. Мысли о том, чтобы бросить, не допускаешь, хотя порой откровенно тошно:

Старуха встала перед Душиным и приподняла юбку, забыв про стыд, про любовь и всякое другое неизбежное чувство <…> а когда Душин, не чувствуя стыда от горя, еще далее оголил старуху, то нигде не увидел волоса на ней, и между лезвиями ее костяных ног лежали, опустившиеся наружу, темные высушенные остатки родины ее детей; от старухи не отходило ни запаха, ни теплоты. Душин обследовал ее, как минерал, и сердце его сразу устало, а разум пришел в ожесточение. Старуха покорно сняла платок с головы, и Душин увидел ее облысевший череп, растрескавшийся на составные части костей, готовые развалиться и предать безвозвратному праху скупо скопленный терпеливый ум, познавший мир в труде и бедствиях.

Не будет вроде нормальный человек такое читать, а вот я читал почему-то. Но это «Хлеб и чтение», не лучшая отнюдь повесть в книге. Платонов ее при жизни, кажется, даже издать не пытался – не потому что крамольно, а потому что плохо. Хотя крестьянская проза, если честно, давалась ему лучше пролетарской. «Ямская слобода», например, – прекрасная (наравне с «Впроком») хроника сельской жизни.

Нужно сказать также про «Сокровенного человека». Герой книги – конечно же, коммунист, борец, пролетарий, но на фоне гражданской войны и под конец тома задолбавших своим грохотом паровозов развернута на высочайшем уровне драма лишнего человека. Герой – Фома Пухов – кто-то вроде Печорина 1920-х годов, и его конфликт с обществом и с самим собой простирается далеко за суету Великой Октябрьской. Очень мощная и, главное, универсальная вещь.

Классику (конкретно Пушкина с «Арапом Петра Великого» и «Медным всадником») вспоминаешь и читая «Епифанские шлюзы», прекрасную историческую повесть на классическую тему: художник и власть. Здесь, правда, это инженер и власть. Что сути не меняет. У Платонова инженер – это художник. Написано виртуозно, закончено трагично. Гениальный текст. Я поставил бы его выше не только всего содержания сборника, но и всего, что вообще написал Платонов, включая знаменитые Чевенгур и Котлован .

Главная загадка Платонова, выражаясь современным языком: был ли он троллем? Мой ответ: нет. Известно доподлинно, что Платонов был коммунистом и умер коммунистом. Он не из попутчиков, не из разочарованных, не из внутренних эмигрантов. Нелепость и смехотворность у него – не умышленные, а сатира с юмором распознаются легко и отдельно. Это просто такое время, такие мысли, такой язык. Не был же троллем Маяковский, например, хотя многие его стихи тоже не кажутся умными. Их было только двое, гениев полностью и безоговорочно принявших революцию. И оба сегодня читаются странно.

Фабула: по диким степям кочует примитивное туземное племя, промышляющее животноводством, а так же набегами и грабежами. Захваченная в набеге иранка приживается, рожает дочку, растворяется в местной жизни. Обе не перестают при этом (по мнению Платонова) мучиться от существования.

Честно говоря, более неподходящего фона для платоновского психологизма сложно придумать. Откуда бы взяться в неразвитом сознании примитивного необразованного человека такому упрямству рефлексии? И с какой-такой стати он должен воспринимать негативно пусть не богатую, но стабильную, много лет окружающую его картину действительности?

Все это лишь умозрительный перенос больного цивилизацией сознания современного человека в совсем другую черепную коробку, и верить в это надо не больше чем в рассказы, написанные от имени кошек и лошадей.

Рассказ про патологическую любовь. Она без него жить не может, а он занят - он строит социализм. Что тут связано с основным сюжетом - то скучно. А вот некоторые второстепенные детали и элементы - они запоминаются. Тоскующий по работе отец. Работа на шлаковых ямах. Обучение. Танцы.

Получилось словно серый булыжник с тонкими прослойками руды. Не плохо, но у Платонова есть лучше.

Захватил меня А.П.Платонов своим творчеством, после прочитанного всё время думала о «14-ти Избушках...» и вчера нашла в библиотеке.
Чтение не заняло много времени, больше занял «разбор полётов». Это Класс!Супер! Ещё круче «Котлована»! Я «подсела» на этот яркий и такой индивидуальный язык А.Платонова, который завораживает, восхищает, швыряет то ввысь, то в глубину, только успевай выровнять дыхание и по- новой! Можно переписать всю пьесу, потому как состоит из жемчужных мыслей с тонким сатирическим уклоном. Читать и многое переписывать - одно удовольствие.
Суть пьесы в нескольких словах трудно передать, столько завуалированного смысла только успевай разгадывай.
Действие событий происходит в 1932г. ...В СССР с неофициальным визитом прибывает один знаменитый европейский ученый, которому 101 год с молодой сопровождающей. Он имеет давно устоявшееся свое мировоззрение (долго живет человек!), с очень проницательным умом, который всё видит и подмечает вокруг себя в отличии от других. «Где здесь социализм? Покажите его сейчас же, меня раздражает капитализм.»
Это он обращается к его встречавшим, которых видит «насквозь».
И вот среди этих людей, живущих по шаблону и лозунгам, и не замечающих этого появляется «свежая кровь» , председатель колхоза «14 Красных Избушек», 20-летняя Суенита и наше Светило устремляется в даль за ней, на Каспийское море. Какие метаморфозы приключатся с нашим европейским ученым и с жителями этого колхоза об этом повествует драматическая пьеса.

Неудивительно, что в школе я совсем не поняла Платонова. Котлован мне не понравился, не помню даже, смогла ли я его дочитать. Должно было пройти 10 лет, чтобы раны, оставленные списком внеклассного чтения, заросли, и я снова взялась за Платонова.

И на этот раз не зря. Прежде всего за что можно ценить прозу Платонова - это язык. Он очень самобытный - простой, с лишними уточнениями, но при этом убаюкивающе философский. И сюжеты повестей и рассказов отдают скорее философской притчей. В детстве трудно читать о том, как птицы вырывают куски из тела человека, а потом этот человек пьёт кровь тех птиц. Как будто нужно вырасти, чтобы понять, что все это не по-настоящему.

После прочтения книги мне захотелось узнать о том, кто такой Платонов. И судьба его оказалась удивительна и мало понятна. Его практически не печатали при жизни - двадцать лет он писал в стол, его сын заразился в лагере туберкулезом и умер молодым. При этом всем Платонов продолжал писать о социализме и верить в советскую власть. Вероятно, чтобы понять его, нужно будет прочесть еще что-то. Ну лиха беда - начало.