Ставка была немыслимой. Всё или ничего. Азарт, дикий и кровавый, сверкнул в глазах кузнеца. Он окинул взглядом свои ручищи, которыми гнул подковы, потом посмотрел на жилистого, сухого Ярополка. Разница в весе была почти двукратной. Это будет не бой, а избиение. Шанс не просто остановить безумцев, но и показательно, жестоко унизить этого выскочку на глазах у всей деревни.
– Я согласен! – проревел Родислав и с грохотом швырнул свой молот на землю. Тот с гулом вошел в грязь по самую рукоять. – Готовься молить о пощаде, щенок, когда я буду ломать тебе ребра!
Толпа сомкнула кольцо, предвкушая кровавую расправу. В центре этого круга они встали друг против друга. Родислав был похож на разъяренного медведя-шатуна – грузный, медлительный, но способный одним ударом сокрушить быка. Ярополк был подобен волку – легкий, поджарый, собранный в комок пружинящих мышц, он не стоял на месте, а постоянно переступал с ноги на ногу, словно ветер, ищущий, куда ударить.
Кузнец пошел в атаку первым, без разведки, рассчитывая снести противника одним сокрушительным ударом. Его кулак, огромный, как булыжник, с гулом рассек воздух, нацеленный прямо в лицо Ярополку. Но там, где мгновение назад была цель, оказалась пустота. Ярополк не отпрыгнул – он шагнул в сторону и чуть вперед, проскальзывая под самой рукой-молотом. Инерция пронесла Родислава мимо, и пока тот разворачивался, Ярополк нанес короткий, хлёсткий удар костяшками пальцев не в бок, а точно в почку.
Удар не был сокрушительным, но он был подлым и невероятно болезненным. У Родислава перехватило дыхание, и он взревел от боли и неожиданности. Он снова бросился на Ярополка, уже не пытаясь целиться, а просто размахивая руками, как цепами, пытаясь зацепить, свалить, подмять под себя. Но каждый раз его тяжелые удары обрушивались на пустое место.
Ярополк не пытался бить в ответ. Он кружил, как хищник вокруг жертвы, заставляя кузнеца тратить силы, терять ярость и вязнуть в собственном бессилии. Каждый уворот сопровождался едким, точным тычком: в солнечное сплетение, чтобы сбить дыхание, под колено, чтобы нарушить равновесие, в бедро, чтобы мышца занемела.
Это был не бой силы. Это была охота. "Память рук" отца-воина вела Ярополка. Он не думал, он действовал, его тело само знало, когда уклониться, когда ударить, когда отскочить. Он не отвечал на выпады, он их предугадывал, читая по напряжению плеч, по смещению веса. Это был танец, но танец смертельный. Толпа, которая сначала улюлюкала, ожидая быстрой расправы, теперь затихла. Они видели, что медведь устает. Он все еще был опасен, но его ярость сменилась растерянностью, а на лбу выступила обильная испарина, смешиваясь с грязью. Это было не избиение. Это было унижение сильного.
Кузнец начал задыхаться. Его дыхание стало хриплым и прерывистым, а могучие плечи опустились. На лбу выступил обильный пот, заливая глаза и мешая видеть. Ярость в его взгляде сменилась растерянностью, а затем и тихим, животным страхом. Он не мог попасть по этому юркому, вертлявому дьяволу. А каждый ответный тычок, хоть и не валил с ног, но отнимал силы, заставлял мышцы гореть и неметь.
Он собрал последние силы для решающего рывка. Рявкнув, он ринулся вперед, выставив перед собой обе руки, чтобы сгрести, схватить, повалить. Но он уже был слишком медленным. Ярополк, вместо того чтобы отскочить, сделал то, чего кузнец ожидал меньше всего – шагнул навстречу.
Он резко нырнул под загребущие руки, проскальзывая почти под мышкой у гиганта, и, оказавшись сбоку, нанес короткий, жестокий удар пяткой по задней стороне колена Родислава. Сухожилия не выдержали. Нога у кузнеца подломилась с противным хрустом, и огромный мужчина с криком боли рухнул на одно колено. В тот же самый миг Ярополк, уже развернувшись, нанес жесткий, отточенный удар локтем в основание шеи.
Родислав захрипел, из горла вырвался сдавленный, булькающий звук, и он повалился лицом в грязь, как подкошенное дерево. Он не потерял сознание. Он лежал, судорожно хватая ртом воздух, парализованный болью и шоком, не в силах даже пошевелиться. Бой был окончен.
В толпе повисла абсолютная, мертвая тишина. Слышно было лишь тяжелое, свистящее дыхание кузнеца и как капает с волос Ярополка пот. Никто не мог поверить своим глазам. Мальчишка. Выскочка. Не просто победил, а унизил, разобрал на части самого сильного мужа в деревне, не получив при этом ни единой царапины.
Ярополк подошел к поверженному врагу. Он не смеялся, не праздновал. Он молча смотрел на огромную, дрожащую спину. Затем он присел на корточки рядом с головой Родислава.
– Ты сильный муж, кузнец. Но сила – это не только мышцы, – тихо сказал он, чтобы слышал только тот. – А уговор – это честь.
Он выпрямился и протянул Родиславу руку. Не чтобы помочь встать. Чтобы заключить сделку.
Родислав с трудом повернул голову. Он посмотрел на грязную, но крепкую руку, протянутую ему. На ледяные, не знающие пощады глаза Ярополка. Потом его взгляд метнулся к сыновьям. Они смотрели не на своего поверженного отца. Они смотрели на победителя, и в их глазах плескался плохо скрываемый восторг и восхищение. В этот миг Родислав понял, что проиграл не только бой. Он проиграл своих детей.
В его взгляде больше не было ярости. Лишь горькое удивление, усталость и… тень уважения. Он был грубым, упрямым, но честным человеком. И он всегда держал свое слово. Тяжело, с хрипом выдохнув, он с огромным усилием поднял свою руку и вложил ее в ладонь Ярополка. Рукопожатие было слабым, но оно было крепче любой клятвы.
– Дара! – крикнул Родислав, с трудом поднимаясь на ноги при помощи своих подбежавших сыновей. Голос его был хриплым и надтреснутым. – Вылезайте! И вы, оболтусы! Забирайте все, что сможете унести. Каждый молот, каждые клещи. Мы уходим.
Из темного проема кузницы раздался сдавленный, счастливый крик. Дара распахнула дверь и, не веря своему счастью, выбежала наружу. Она бросилась на шею отцу, крепко обняв его. Потом, к полному изумлению толпы, она подбежала к Ярополку и так же крепко, но коротко, обняла его, прошептав: "Спасибо". Это был жест, нарушавший все мыслимые правила, – признание его власти.
Старейшины стояли как громом пораженные. Староста Боримир открывал и закрывал рот, но не мог произнести ни слова. Они потеряли не просто самого сильного человека. Они теряли единственного кузнеца. Это было катастрофой. Без него первый сломанный плуг или топор становился неразрешимой проблемой. Это означало медленную деградацию и смерть для деревни.
Ярополк повернулся к замершей толпе. Его взгляд был холоден.
– Мы уходим сейчас, – сказал он громко и четко. – Если есть еще кто-то, кто хочет присоединиться – шаг вперед. Место найдется.
Его слова утонули в мертвой тишине. Никто не двинулся с места. Наоборот. Несколько человек, которые до этого колебались и с сочувствием смотрели на беглецов, теперь испуганно попятились. Поединок не вдохновил их. Он их напугал. Этот юноша был не просто дерзким безумцем. Он был опасным хищником, хладнокровным и безжалостным. Они боялись хазар, но теперь они начали бояться и его.
– Значит, так тому и быть.
Отряд молча двинулся к лесу, где их ждали волокуши. Теперь их было почти на целую семью больше: двадцать два молодых беглеца и полная семья кузнеца – сам Родислав, прихрамывающий и мрачный, его молчаливая, но решительная жена, два его сына, несшие на плечах тяжелые мехи и ящики с инструментами, и сияющая Дара.
Они шли, не оборачиваясь. Они оставляли за собой не только хазарское ярмо и привычную жизнь. Они оставляли обиду, страх и затаенную ненависть тех, кто остался. Тех, кто будет проклинать их имена каждой зимой, когда сломается лемех, и каждой осенью, когда хазары придут за данью.
Путь на север начался. И первый его шаг был сделан по разбитым надеждам и растоптанной дружбе.
Четыре уродливые, спешно сколоченные волокуши стояли на опушке, готовые принять свой груз. Скудные пожитки были лишь прикрытием. Самым тяжелым был гнев и страх, который они уносили с собой. Железо кузнеца, обернутое в грязное тряпье, давило на хлипкие рамы. Родислав, хромая и не поднимая глаз, лично укладывал каждый молот, каждые клещи. Его лицо было каменно-непроницаемым, но в желваках, игравших на скулах, читалась вся боль человека, потерявшего за одно утро всё: дом, уважение, власть. Его сыновья, Гостомысл и Пересвет, теперь смотрели на Ярополка с рабской преданностью щенков, нашедших нового, сильного вожака. Они молча встали в лямки самой тяжелой волокуши, готовые тянуть груз отцовского позора.
Деревня провожала их. Не словами. Не проклятиями. Хуже. Она провожала их тяжелым, вязким молчанием, полным осуждения и злобы. Никто не вышел из избы. Никто не помахал рукой. Лишь за мутными, затянутыми бычьим пузырем окошками они чувствовали на себе десятки глаз. Взгляды, полные страха перед гневом хазар. Взгляды, полные ненависти к тем, кто ослабил их род. И, может быть, самые страшные взгляды – полные черной, едкой зависти к тем, кто посмел.
Ярополк позволил себе один, последний взгляд. На свою приземистую избу, где осталась мать. Ночью он тайком оставил у ее порога почти все, что имел – немного муки, вяленое мясо, несколько серебряных монет, припрятанных отцом. Этого хватит на зиму. А может, и нет. Боль от этой мысли была физической, острой, словно ему вскрыли грудную клетку тупым ножом. Он заставил себя отвернуться, сглотнув ком в горле. Пути назад не было. Тот, кто уходит, становится чужим. Предателем.
Они шагнули под сень леса, первого леса, что стоял у них на пути. Деревья сомкнулись за их спинами, отрезая их от прошлого. И в этот миг, как ни странно, стало легче дышать. Напряжение, державшее их в тисках, чуть отпустило. Милана, чьи нервы были натянуты до предела, вдруг коротко, по-мальчишески рассмеялась и запрокинула голову к серым облакам, видневшимся сквозь кроны.
Это была первая, короткая, пьянящая секунда свободы. Секунда, которая тут же умерла.
Лес принял их в свои темные, сырые объятия. Запахи гнили, мокрого мха и прелой листвы ударили в нос. Тишина была здесь не умиротворяющей, а давящей, полной скрытой жизни. Каждый треск сучка под ногой казался оглушительным. Они были больше не в своей деревне, не на своей земле. Они были нигде. Чужаки. Добыча. Теперь они были одни. Полностью, безнадежно одни в диком, равнодушном к их жизням мире. И вся их свобода на поверку оказалась лишь правом умереть по собственному выбору.
Первый день пути был адом. Не тем быстрым, огненным адом битвы, а медленным, изматывающим, высасывающим душу. Непривычные к такой нагрузке тела молили о пощаде. Лямки волокуш, сделанные из сыромятной кожи, натерли плечи до кровавых ран. Ноги по щиколотку вязли в чавкающей грязи и гнилой листве. К вечеру они были уже не отрядом, а толпой измученных призраков. Они добрели до маленькой поляны у черного, торфяного ручья и просто рухнули на землю, не в силах даже говорить.
Молча, механическими движениями, они разожгли костер. Достали еду – по куску твердого, как камень, вяленого мяса и по пресной лепешке. Молчание давило. Каждый думал о своем: о теплой постели, о горячей похлебке, о том, что они совершили самую большую ошибку в своей жизни.
Никто не подумал выставить дозор. Мысль об опасности утонула в океане усталости. И потому они не слышали, как по ту сторону ручья, в густых зарослях папоротника, за ними наблюдают. Не пара глаз. Десяток. Стая матерых, голодных волков, для которых этот костер был не укрытием, а маяком, указывающим на легкую добычу.
Они атаковали не с одной стороны. Они атаковали с трех. Не воем, а тихим, скоординированным движением. Первый визг принадлежал Веселину, одному из братьев-близнецов. Он сидел на краю лагеря, и волк, выскочивший из темноты, вцепился ему в икру, с хрустом прокусывая кожу и мышцы до самой кости.
Начался хаос. Животный, первобытный ужас. Девушки кричали, сбиваясь в кучу в центре лагеря. Кто-то из парней инстинктивно пытался спрятаться за волокушей. Другой волк, самый крупный, вожак, метнулся не к людям, а к мешку с припасами. Он рванул его с такой силой, что холстина лопнула, и драгоценная мука, мясо, соль посыпались на землю.
Только трое не поддались панике. Ярополк, Ратибор и Милана.
О проекте
О подписке
Другие проекты