Скрип последних телег каравана затих вдали, и на Вербную Луку снова опустилась привычная, гнетущая тишина. Но для двух десятков заговорщиков эта тишина звенела от напряжения. Подготовка вошла в свою последнюю, самую опасную фазу. Все, что было украдено, выменяно и припрятано, нужно было перенести в одно место.
Ночами, когда деревня погружалась в тяжелый, тревожный сон, из разных домов, как тени, выскальзывали фигуры. Они двигались поодиночке или парами, прижимаясь к заборам, перебегая от одного темного угла к другому. Каждый шорох, каждый лай собаки заставлял их замирать, вжимаясь в землю и проклиная луну, которая, казалось, предательски ярко светила именно сегодня. Их путь лежал к старой, корявой сосне на краю леса – их временному святилищу.
Под ее спутанными, похожими на змей корнями они разрыли яму и начали сносить туда свои сокровища. Это было приданое для новой жизни, купленное ценой лжи и риска. Мешки с краденой мукой. Прокопченные дочерна, твердые, как камень, куски мяса. Несколько драгоценных горстей соли, завернутых в тряпицу. Пучки высушенных до хруста целебных трав. Все это пахло землей, дымом и страхом.
На дно ямы, завернутые в промасленную шкуру, легли выменянные у купцов сокровища. Три десятка железных наконечников для стрел – острых, смертоносных. Два тяжелых ножа, способных вспороть брюхо кабану или человеку. И большой боевой топор, который Ярополк почти не выпускал из рук, привыкая к его тяжести.
Дара пришла последней. Ее лицо было бледным, но решительным. Рискуя быть застигнутой отцом, который в последнее время спал чутко, как волк, она вынесла самое ценное. Не еду, а будущее. Тяжелый кузнечный молот. Клещи с длинными ручками. И небольшой кожаный мешочек, туго набитый лучшим древесным углем. Без этого их новое поселение, если оно когда-нибудь возникнет, было бы обречено на гибель с первым же сломанным топором.
Тайник рос, наполняясь их общей, отчаянной надеждой. Каждая вещь в нем имела свою цену. За этот мешок муки Всеволод едва не был пойман собственным отцом. За эту связку мяса Милана рисковала быть разорванной медведем. За этот молот Дара могла быть заперта в погребе до самой свадьбы.
Они понимали, что все это невозможно унести на себе. Мужчины начали делать волокуши. Это была адская работа. Днем они отсыпались урывками, а ночами уходили в самую глубь леса, где валили молодые, крепкие деревья. Стук топоров в ночной тишине разносился, как им казалось, на всю округу, и они работали в ледяном поту, ожидая, что вот-вот из-за деревьев появятся разгневанные односельчане.
Свои заготовки они перетаскивали в заброшенный, полуразвалившийся сарай на самой окраине деревни. Там, при свете крохотного фитиля, они сколачивали рамы для волокуш, соединяя их сыромятными ремнями. Каждый удар молотка отдавался гулким эхом в их головах. Им казалось, что вся деревня слышит этот звук и уже знает об их предательстве. Напряжение было почти невыносимым. Несколько раз между ними вспыхивали злые, шипящие ссоры из-за любой мелочи, но они тут же гасли. Все понимали: если они начнут грызться между собой, они обречены. Они были в одной лодке, которая уже отчалила от берега и неслась в темную, неизвестную воду.
Настала последняя ночь. Их последняя ночь в Вербной Луке, в единственном мире, который они знали. Они собрались у своего костра, но теперь он не грел. Он лишь выхватывал из темноты бледные, напряженные лица и бросал на землю уродливые, пляшущие тени.
Никто не говорил громких слов, не произносил клятв. Воздух был слишком густым для этого. Он был наполнен запахом страха – терпким, как запах пота. И лихорадочным, болезненным нетерпением, какое бывает у человека, который долго ждет либо казни, либо освобождения.
Ярополк медленно обвел взглядом свой отряд смертников. Чуть больше двадцати человек. Молодых. Глупых. Отчаянных. Он видел каждого. Ратибора, который молча точил свой охотничий нож. Братьев-близнецов, которые сидели плечом к плечу, такие похожие и такие разные в своем напряжении. Дару, которая кусала губы, глядя в огонь. Милану, чье лицо превратилось в холодную, непроницаемую маску.
Они все смотрели на него. И в их взглядах была не только надежда. Была невысказанная просьба – не обмани нас, не приведи на убой. И он чувствовал тяжесть этих двадцати жизней, которые они добровольно взвалили ему на плечи. Она давила сильнее, чем любой мешок с мукой, тяжелее, чем самый большой хазарский налог. Если они погибнут, их кровь будет на его руках.
– Завтра, – сказал он тихо, и его голос прозвучал в тишине хрипло и чужеродно. – Перед самым рассветом, в самую темную пору. Встречаемся у тайника. Берите только то, что на себе, и ничего больше. Все, что мы оставляем позади, – мертво для нас. Обратной дороги не будет.
Он замолчал, давая словам впитаться в их сознание. Он не был глупцом. Он знал, что самый сложный бой ждет их не в лесу, а здесь, в сонной, прогнившей от страха деревне. Он видел, как кузнец Родислав последние дни ходил за своей дочерью тенью, его глаза были полны мрачной решимости. Он чувствовал на себе взгляды старейшин – подозрительные, злые. Они что-то знали. Или догадывались.
Их ждал не просто долгий путь на север. Их ждал последний, самый трудный шаг. Шаг через невидимую черту, которая отделяла их от родных домов, от могил предков, от всей их прошлой жизни. Шаг, который превратит их из недовольных, шепчущихся по углам детей в предателей. В изгнанников. В ничто. И только от них зависело, смогут ли они из этого «ничто» создать что-то новое, или просто сгинут в лесах, как безымянные дикие звери.
В последнюю ночь, после сборов у костра, когда все разошлись по домам, чтобы украсть у тьмы несколько часов сна, Ярополк не мог найти себе места. Он не мог уйти, не простившись. Не мог уйти, как вор, из дома, где он вырос.
Он тихо вошел в свою избу. Мать не спала. Она сидела на лавке у остывающей печи, словно ждала его. В свете тусклой лучины ее лицо казалось вырезанным из дерева, испещренным глубокими морщинами печали. Она все знала. Материнское сердце знает все без слов.
– Куда ты собрался, сынок? – спросила она тихо, без упрека.
Ярополк опустился на колени перед ней, не в силах выдержать ее взгляда. И он рассказал ей все. Не о своей смелости и дерзости, а о своем страхе и бессилии. О невозможности жить дальше в этой клетке. О мечте найти землю, где ее внуки, если они когда-нибудь появятся, не будут знать слова "дань". Он говорил сбивчиво, горячо, и это был не разговор вожака, а исповедь сына.
Она молча слушала его, гладя его по волосам своей сухой, натруженной рукой. Когда он закончил, она не заплакала. Ее слезы высохли много лет назад, в тот день, когда она узнала, как на самом деле погиб ее муж.
– Твой отец говорил то же самое, – сказала она так же тихо. – Он тоже искал… волю. Но не нашел. Он был один. А за тобой идут люди. Может, у тебя и получится.
Она встала и подошла к старому, вросшему в стену сундуку. Покопавшись в самом низу, под грудами старого тряпья, она достала небольшой, плотный кожаный мешочек. Он был тяжелым.
– Это все, что осталось от него, – сказала она, протягивая мешочек Ярополку. – Его плата за службу тому князю. Он берег это, хотел купить нам землю подальше отсюда. Не успел. – Она заглянула сыну в глаза, и в ее взгляде была вся любовь и вся боль этого мира. – Я не буду тебя останавливать. У рабов нет родины. Иди, ищи свою землю. Но знай, что сердце мое идет с тобой.
В мешочке было несколько десятков серебряных монет – целое состояние по меркам их деревни. Это было больше, чем серебро. Это было отцовское благословение. И материнское прощение.
Ярополк крепко, до хруста в костях, обнял свою мать. Он вдыхал ее родной запах, запах дыма, хлеба и прожитой жизни, и понимал, что, возможно, чувствует его в последний раз.
– Я вернусь за тобой, мама, – прошептал он. – Когда построю наш дом.
– Просто живи, сынок, – ответила она. – Просто живи свободным. Этого хватит.
Он вышел из избы, не оборачиваясь, чтобы она не видела его слез. Теперь он был готов. Он уносил с собой не только оружие и припасы. Он уносил с собой благословение – самое ценное, что у него было.
Рассветная мгла, холодная и сырая, как погребальный саван, окутала деревню. Поодиночке, призраками скользя в тени еще спящих изб, заговорщики пробирались к опушке леса. Их было чуть больше двадцати душ. Каждый нес на себе убогий узелок с тем немногим, что можно было назвать личным. Воздух был наэлектризован страхом. Сердца стучали так громко, что казалось, их стук разбудит всю деревню. В рядах беглецов зияла пустота. Не было Дары, дочери кузнеца.
Время утекало, как кровь из раны. Предрассветный туман начал редеть, и оставаться на открытом месте становилось самоубийством.
– Надо идти, – прошипел Ратибор, нервно теребя свой нож. – Вот-вот хватятся. Пойдут по следу – и нам конец.
– Без нее не уйдем, – твердо, как будто вбивая гвоздь, ответил Ярополк. Он видел перед собой ее решительное лицо у костра и чувствовал свою вину. Это его слова толкнули ее на открытый бунт против отца. Бросить ее сейчас было равносильно убийству. – Я пойду.
Вместе с Всеволодом, который молча шагнул следом, он двинулся обратно в самое логово зверя – в спящую деревню. У дома кузнеца их встретил не лай собак, а нечто худшее: приглушенные звуки борьбы и яростной, сдавленной ругани. Дверь в кузницу, где жили и работали дети Родислава, была заперта на массивный амбарный засов – снаружи. Из крохотного, забранного толстыми прутьями оконца доносились глухие, отчаянные удары.
Ярополк подкрался ближе. В полумраке кузницы он разглядел бледное, искаженное гневом и слезами лицо Дары. Она колотила маленькими кулачками по толстой двери.
– Он запер нас! – прошептала она, увидев Ярополка. Голос ее срывался на рыдания. – Узнал все! Замкнул меня и братьев. Сказал… сказал, что лучше живьем в землю закопает, чем отпустит с тобой на верную смерть!
В этот самый момент тяжелая дверь избы, стоявшей вплотную к кузнице, с грохотом распахнулась, словно от удара тарана. На пороге стоял Родислав. Могучий, как медведь, бородатый, с обнаженным до пояса торсом, не замечающий утреннего холода. Его тело было напряжено, как тетива боевого лука. В ручище он сжимал не топор, а огромный кузнечный молот, которым он правил раскаленное железо. Его глаза, налитые кровью, горели слепой, отцовской яростью.
– Я так и знал, что ты приползешь, змееныш! – прорычал он, и голос его был подобен скрежету металла. – Убирайся прочь! Ты принес на нашу землю хазарский гнев, а теперь хочешь забрать моих детей?! Я вырву твое сердце голыми руками.
Рев кузнеца вспорол утреннюю тишину, как нож – брюхо. Из ближайших домов начали появляться люди. Сначала по одному, потом десятками. Старые, молодые, женщины с перепуганными детьми на руках. Они не бежали на помощь. Они выходили на зрелище. Староста Боримир, другие старейшины, соседи – они медленно и молча окружали дом кузнеца, создавая живую, враждебную стену. Их лица были угрюмы и полны глухого, обвиняющего гнева. В их глазах Ярополк был не вольнодумцем, а вором, который пришел украсть у них самое ценное, то, что позволяло выживать – рабочие руки их детей.
– Предатель! – выкрикнул кто-то из толпы, и этот крик подхватили другие. – Ты сбегаешь, как трус, а нам потом перед хазарами ответ держать! Ты ослабляешь деревню!
– Он на погибель их ведет! Глупцов! Своими глазами видел, как купцы его отговаривали!
Ярополк не повернул головы. Он не видел и не слышал их. Весь мир сузился до пространства между ним и кузнецом. Он смотрел в налитые кровью глаза Родислава.
– Отпусти их, кузнец, – сказал он ровным, ледяным голосом. – Они сделали свой выбор.
– Их выбор – пахать землю и рожать детей здесь! А не сдыхать от голода в лесу с безумцем, который возомнил себя князем! – взревел Родислав, делая тяжелый шаг вперед. Молот в его руке казался продолжением тела. Из-за его могучей спины выглядывали сыновья – два крепких парня, его подмастерья. Их лица были растеряны; они разрывались между сыновним долгом и клятвой, данной друзьям.
О проекте
О подписке
Другие проекты