Однажды ночью, когда спор о том, сколько нужно соли для засолки мяса, почти перешел в драку, из темноты к их костру шагнула тень. Все замерли, руки метнулись к топорам. Но тенью оказалась Дара, дочь кузнеца Родислава. Тихая, как мышка, девушка, чье лицо всегда было опущено к земле.
Она остановилась на краю освещенного круга. Ее руки были черны от угольной пыли, а в глазах, которые она впервые подняла на собравшихся, плескалась нешуточная решимость.
– Я слышала, о чем вы говорите, – сказала она, и ее голос, хоть и дрожал, был удивительно тверд. – Мой отец… он благодарен Ярополку за Милану. Но он боится. Он никогда не отпустит меня.
Она шагнула в свет костра.
– Но я пойду. С вами или одна. Я умею работать молотом. Умею раздувать мех и закалять железо. Ваши топоры будут тупиться, а наконечники – ломаться. Вам нужен будет кузнец. – Она перевела дыхание и добавила, глядя прямо на Ярополка: – И я не хочу выходить замуж за того, кого выберет отец, лишь бы уберечь меня от хазар. Я не хочу рожать детей в этой клетке, гадая, на кого из них в следующий раз упадет взгляд баскака.
Ее слова поразили всех в самое сердце. Кузнец Родислав был самым ярым сторонником «терпения и смирения». И то, что его собственная дочь, воспитанная в строгости и страхе, оказалась готова на такой бунт, значило больше, чем любые слова. Идея Ярополка, удобренная его отчаянным поступком, дала всходы в самых неожиданных местах.
Ярополк посмотрел на эту хрупкую, но несгибаемую девушку, на ее руки, созданные для тяжелой работы, и понял – это знак. Он посмотрел на лица своих товарищей и произнес то, что уже созрело у него в голове:
– Нас достаточно, чтобы попытаться. Скоро через деревню должен пройти торговый караван на север. Они – наш единственный шанс выменять наши припасы на настоящее железо, на ножи и наконечники. И узнать, что на самом деле ждет нас там, в лесах. После их ухода мы выступаем.
В эту ночь никто не спал. Они сидели у костра до самого рассвета, обсуждая детали безумного, отчаянного плана. Они были молоды и неопытны. Их вела вперед мечта, которая могла легко их погубить. Но впервые за долгие годы в затхлом воздухе Вербной Луки пахло не только смирением и страхом. Пахло надеждой. Дикой, отчаянной и непокорной, как огонь в кузнечном горне.
Дни потекли в мучительной, изматывающей двойной жизни. Днем они были покорными, незаметными детьми своих родителей, раболепными рабами своих хозяев. Они гнули спины в полях под палящим солнцем, их руки до крови стирались от работы на мельнице или при починке сетей. Они опускали глаза, когда мимо проходил старейшина, и молчали, когда пьяный сосед отпускал грязную шутку. Каждое движение, каждое слово было пропитано ложью, которую приходилось поддерживать, чтобы выжить.
Но когда солнце валилось за кромку леса, и деревню окутывали липкие сумерки, реальность менялась. Страх не уходил, он просто менял свой облик. Теперь они боялись не хазар, а разоблачения. Короткие, рубленые разговоры велись в самых грязных и укромных местах: за зловонной навозной кучей, где их не мог подслушать случайный прохожий; в сыром, пахнущем плесенью подполе, куда они спускались под предлогом взять солений; в жаркой, пахнущей углем и металлом кузнице, когда Родислав уходил хлебать похлебку, оставляя дочь Дару следить за остывающим горном. Каждое слово было риском, каждый взгляд – проверкой.
Их заговор напоминал паутину, сплетенную в темноте, – тонкую, почти невидимую, но липкую и смертельно опасную для того, кто в нее попадет. Каждый знал свою роль и цену ошибки.
Милана и ее брат Ратибор, уходя на охоту, возвращались все чаще якобы с пустыми руками, вызывая недовольный ропот голодной семьи. «Зверь ушел, отец, пусто в лесу», – лгали они, глядя в пол. А сами, рискуя нарваться на волка или медведя, делали крюк и оставляли большую часть добычи в тайнике, вырытом под спутанными корнями старой сосны. Там, в холодной земле, уже лежали обернутые в тряпье куски вяленого мяса и связки копченой рыбы – их кровавая дань будущей свободе.
Всеволод и его братья-близнецы, здоровяки Веселин и Горислав, рисковали еще больше. Они воровали муку у всей деревни. Каждую ночь, оставаясь на мельнице, они отсыпали по горсти из каждого мешка, принесенного на помол. Их спины были постоянно покрыты мучной пылью, которая казалась им пеплом их сожженных мостов. «Мыши, проклятые, развелись, житья от них нет», – врали они односельчанам, возвращая мешки, ставшие чуть легче. Они знали, что если их поймают на воровстве у общины, их, скорее всего, не убьют. Их просто забьют камнями на площади.
Девушки тоже вели свою войну. Они прятали под половицами узелки с солью, на которую меняли вытканные ночами холсты. Сушили грибы и травы, утверждая, что готовят отвары для больной скотины. Их руки были исколоты иглами, а под глазами залегли темные тени от бессонных ночей. Но страх быть отданной хазарам был сильнее страха перед наказанием матери.
Каждый утаенный кусок хлеба был шагом прочь из этой жизни. Каждый украденный нож, который мог бы пригодиться для защиты от волков, но который приходилось прятать от собственного отца, был их общим оружием. Это сплотило их связью, более крепкой, чем кровь. Это была связь подельников, идущих на смертельный риск. Они учились понимать друг друга по одному жесту, по мимолетному взгляду, брошенному через плечо.
Днем они были рабами. Но по ночам, когда они мысленно пересчитывали свои скудные припасы, в их глазах загорался другой огонь – лихорадочный, отчаянный огонь заговорщиков. Они больше не были жителями Вербной Луки. Они были отрядом. Отрядом смертников, поставивших на кон свои жизни ради призрачного шанса на свободу.
Главной проблемой было железо. Не для плугов, а для убийства. Несколько старых охотничьих луков, с десяток плотницких топоров и бытовые ножи – этого хватило бы, чтобы отбиться от пьяной драки, но не от стаи волков или, что куда хуже, от лихих людей. Слухи, которые приносили такие же редкие, как и купцы, бродяги, были один страшнее другого. О бандах беглых рабов и дезертиров, которые вырезали целые хутора ради мешка зерна. Против них их топоры были все равно что зубочистки. Единственная надежда – торговый караван, что раз в год, как дурная примета, проходил через их земли.
Их ждали с болезненным, лихорадочным нетерпением. Каждый скрип телеги на околице, каждый далекий крик заставлял сердца замирать в груди – не то от надежды, не то от страха. Наконец, однажды утром, на дороге, еще хранившей запах хазарских коней, показалась вереница груженых телег. Купцы.
Они были другими. Не молчаливые, как хазары, а шумные, матерящиеся, бородатые мужики в прочной, но грязной одежде. Рядом с ними шла дюжина охранников – наемников с тяжелыми мечами на перевязях и пустыми, волчьими глазами, в которых не было ни жалости, ни любопытства. Эти люди не требовали, они торговали. Но и грабили, если видели, что добыча легка. Они были опасны, но они были шансом.
На пыльной площади началось короткое, лихорадочное оживление. Из домов выносили жалкие пожитки: горшки с медом, куски серого воска, несколько потрепанных лисьих шкурок.
Ярополк, Всеволод и Ратибор, стараясь не привлекать внимания, подошли к главному купцу – седобородому старику с хитрыми, как у хорька, глазками и руками, которые, казалось, никогда не знали честного труда. Звали его Прохор. Перед ним на грязную ткань они выложили свое главное сокровище – несколько отборных шкурок куницы и черного соболя, добытых Миланой и Ратибором с огромным риском.
– Доброго дня, отец, – начал Ярополк, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. – Хотим железа. Наконечники для стрел, ножи крепкие. Может, и топор боевой у тебя найдется.
Прохор смерил их троих быстрым, оценивающим взглядом. Его глаз зацепился не за юношей, а за меха. Он подцепил грязным ногтем шкурку соболя, подул на густой, смоляной мех, и в его глазах блеснула жадность.
– Железо нынче дороже жизни, сынки, – проскрипел он, не сводя взгляда с мехов. – Но товар у вас хорош. Царский. Откуда такое добро в этой дыре? – он обвел взглядом убогие избы. – Ну да не мое дело. Подберем вам железо. В леса на промысел собрались? Или от хазар бежите?
– И то, и другое, отец, – честно ответил Ярополк, понимая, что врать этому старику бесполезно. – Скажи лучше, что там, на севере? Куда путь держите? Далеко ли до земель, где нет ничьей власти?
Старик усмехнулся, обнажив гнилые зубы.
– Ишь, чего захотели. Земли без власти. Таких земель не бывает, сынки. Бывают земли, где власть у того, у кого дубина тяжелее. Куда мы идем, вам не по пути. А что на севере… – он понизил голос до заговорщицкого шепота, при этом не переставая поглаживать шкурку соболя. – Пустота. После наших последних стоянок еще три дня пути – и всё. Тропы кончаются. Дальше только Великий Лес. Стеной стоит, что зимой, что летом. Черный, немой. Говорят, оттуда еще никто не возвращался.
– Совсем никто? – переспросил Всеволод.
– Те, кто ходил, молчат в сырой земле, – отрезал купец. – Поговаривают, там не только звери. Духи лютые, что человечиной кормятся. Да и хозяин у леса, говорят, не рад гостям. Так что думайте, ребята. Может, хазарское ярмо и тяжелое, да привычное. А там – смерть быстрая и голодная. Ну что, меняемся? За эту красоту, – он любовно потрепал соболя, – дам вам три десятка добрых наконечников и два ножа. Из хорошей стали, не из сыромятины.
Всеволод, скрепя сердце, торговался с Прохором. Этот старый лис чувствовал их отчаяние, как волк запах крови, и драл три шкуры. В итоге он согласился добавить к наконечникам и ножам еще и тяжелый боевой топор с длинной рукоятью, но только в обмен на последнюю кунью шкурку, которую они приберегли. Топор, казалось, сам лег в руку Ярополку. Холодная, увесистая сталь приятно тянула руку. Это было оружие, а не инструмент. Оружие, которым можно проломить череп.
Пока шла торговля, Ярополк крутился возле охранников каравана. Это были прожженные, жестокие люди, на чьих лицах застыла маска усталости и безразличия. Разговорить их было почти невозможно. Но Ярополк заметил одного, самого молодого, который с жадностью смотрел на копченых лещей, которых вынесла торговать одна из деревенских женщин.
Ярополк подошел к ней и за пару припрятанных беличьих шкурок выменял связку рыбы и глиняный жбан с терпкой медовухой. С этим подношением он и подсел к молодому воину, представившемуся Игнатом.
Игнат поначалу был насторожен, но запах рыбы и алкоголя сделали свое дело. В его ремесле простые радости были редки.
– Не ходите туда, ребята, – говорил он, отрывая жирный кусок рыбы и запивая его медовухой. Его голос был хриплым. – Мы сами крюк в сто верст даем, лишь бы не соваться в тот лес. Гиблое место. Там не только наши сгинуть могут. Года три назад банда разбойников, голов сорок, решила там отсидеться. Ушли в тот лес, и больше их никто не видел. Ни живыми, ни мертвыми.
– Что с ними стало? – спросил Ярополк.
Игнат пожал плечами. – Кто знает. Может, волки сожрали. А может, как старики наши бают, хозяин у леса не любит, когда в его доме шумят. Говорят, он сдирает с людей кожу живьем и развешивает на деревьях.
– А река? – не отступал Ярополк. – Большая река, что течет через тот лес.
– Есть река, – кивнул Игнат, его взгляд стал серьезнее. – Черная, быстрая. Мы вдоль нее три дня идем. Берега – топь да бурелом. Потом у кривой сосны, которую молнией разбило, сворачиваем на запад. Дальше дороги нет. Никто туда не суется. Ни хазары, ни наши, ни разбойники. Считай, что там край света.
О проекте
О подписке
Другие проекты