Хазары уехали. На этот раз – раньше обычного. Они не остались на ночь, не потребовали "гостеприимства". Дерзость Ярополка, нарушившая привычный ритуал, и неожиданно полученное серебро, видимо, охладили их желание задерживаться. Они взяли свое и убрались, оставив за собой лишь облако пыли и тяжелое, гнетущее молчание.
Тень их сапог осталась висеть над Вербной Лукой. Люди избегали Ярополка, как зачумленного. Старики смотрели с неприкрытой ненавистью, матери оттаскивали детей при его появлении. Он стал живым напоминанием об их общем страхе, который он на мгновение всколыхнул, заставив заплатить за это слишком высокую цену. Его поступок не принес облегчения. Он лишь подчеркнул их рабское положение. Он не был героем. Он был проблемой.
Отец Миланы, мельник, молча подошел к нему на площади и, глядя в сторону, глухо произнес: «Спасибо тебе, парень». Он знал, что баскак уже положил глаз на его дочь. Сегодня Ярополк ее спас. Но что будет в следующий раз? Эта мысль висела в воздухе, и благодарность была горькой, как полынь.
Вечером Ярополка позвали на совет. В душной избе старосты Боримира, пахнущей потом и застарелым гневом, собрались все старейшины. Их лица были суровы.
– Ты знаешь, что ты натворил? – начал Боримир, и его голос дрожал. – Да, ты спугнул их. Они не остались, не тронули наших дочерей сегодня. Но какой ценой? Мы лишились серебра, которое копили на выкуп из плена! На случай голода! Ты купил нам одну спокойную ночь ценой нашего будущего!
– Они бы все равно что-нибудь нашли, чтобы унизить нас, – тихо, но твердо ответил Ярополк, стоя посреди избы. – Сегодня старуха, завтра чья-то дочь. Вы бы снова стерпели.
– А ты не стерпел, да? – рявкнул кузнец Родислав, чьи могучие руки сжались в кулаки. Его дочь Дара стояла у печи, бледная, как смерть, боясь поднять глаза. – Ты показал свою гордыню! А заплатили мы все! Один удар сабли – и тебя бы не было. И ничего бы не изменилось, кроме того, что твоя мать оплакивала бы тебя, а баскак развлекался бы с Миланой или моей дочерью! Думаешь, твой поступок их напугал? Ты их только раззадорил!
– Изменилось бы! – Голос Ярополка окреп, в нем зазвенела сталь. – Хотя бы один из нас умер бы стоя, а не глядя в пол, пока насилуют его жену.
В избе повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь треском лучины. В словах юноши была дикая, страшная правда, от которой они все прятались годами. Они ненавидели его не за то, что он ошибся. Они ненавидели его за то, что он был прав.
– Ты слишком молод, чтобы судить нас, – устало произнес Боримир. – Баскак, уезжая, сказал мне кое-что. Он сказал, что мы легко отделались, потому что он был в хорошем настроении. Но если в следующий раз кто-то посмеет поднять на них голос, он заберет дань не добром и не серебром. А людьми. Десять лучших парней и десять лучших девушек. Это цена твоей гордости, Ярополк. Двадцать наших детей. А теперь иди. И молись богам, чтобы твое лицо забыли до следующей осени.
Ярополк вышел из избы, чувствуя на спине их прожигающие взгляды. Он не был сломлен. Он был раздавлен. Он спас честь Миланы, но обрек на возможную смерть два десятка других. Решение, что зрело в нем, окрепло, но теперь оно было пропитано горечью вины. Старейшины никогда не изменятся. Они выбрали свою долю – медленно гниющего раба. Но он не мог оставаться здесь, неся на себе эту цену. Его путь лежал прочь отсюда. Подальше от тех, кого он невольно сделал заложниками собственной совести.
Он не пошел домой. Он пошел на то самое место у реки, где его тяжелый брус уже почти сроднился с песком. Там его ждали. Всеволод и Милана сидели у едва тлеющего костра, и их молчание было красноречивее любых слов.
Ярополк без сил рухнул на землю. Он долго смотрел, как темная вода уносит отражения холодных, безразличных звезд.
– Они правы, – наконец проговорил он, и голос его был глух. – Эта выходка стоила деревне всего серебра. Староста прав, это безумие.
Милана, сидевшая до этого неподвижно, резко повернулась к нему.
– Безумие? – ее голос звенел от сдерживаемых эмоций. – Ты знаешь, что сегодня было бы, если бы не твое «безумие»? Я знаю. Вся деревня знает. Баскак спал бы не в лесу, а в доме мкльника. А я… – она осеклась, но взгляд ее был тверд. – Ты поступил правильно, Яр. Я стояла там, на площади, и мне впервые в жизни было стыдно не за то, что мы слабые, а за то, что мы молчим. Ты не промолчал.
Всеволод, чью семью Ярополк уберег от осквернения, медленно кивнул. Но лицо его оставалось мрачным.
– Она права. Я обязан тебе, друг. Отец велел передать то же самое. Но… староста тоже прав. Баскак уехал злым. Он запомнил твое лицо. Что будет, когда он вернется в следующий раз? Что, если цена за твою смелость – это десять голов наших ребят, как он и сказал?
– Вот именно! Он вернется! – Ярополк вскочил на ноги, его подавленная ярость снова вырвалась наружу. – Он вернется и потребует свою цену! И они заплатят! Снова промолчат, снова отдадут! Вы что, не понимаете? Так будет всегда! Один раз мы откупились, в другой раз не сможем. И наши дети вырастут такими же, как мы – со страхом в глазах и вечным вопросом, почему мы не сопротивляемся. Они будут считать это рабство нормой!
Он метался по берегу, как зверь в клетке. Ярость, благодарность, бессилие – все смешалось в нем.
– Я не хочу такой жизни! Я не хочу выбирать между честью сестры моего друга и последним серебром деревни! Я не хочу, чтобы мой сын однажды смотрел, как чужак уводит его невесту!
Он остановился, тяжело дыша, и посмотрел на своих друзей. Его глаза в отблесках костра горели лихорадочной, отчаянной решимостью. Он произнес слова, которые выстрадал сегодня на площади и на совете. Слова, которые изменили все.
– Надо уходить.
Всеволод и Милана замерли. Слова Ярополка повисли в ночной тишине, тяжелые и окончательные.
– Куда уходить? – первым нарушил молчание Всеволод. В его голосе была растерянность. – Вокруг такие же деревни, Яр. Там то же самое рабство. А дальше – только болота да леса, где живут одни звери и лешие.
– Вот туда и уходить, – твердо ответил Ярополк, указывая рукой на север, туда, где река скрывалась в туманной дымке. – Туда, где нет хазарского следа. Где их баскаки не найдут наших сестер. Купцы говорят, далеко на севере лежат дикие земли. Леса, полные зверя, и реки, полные рыбы.
– И духов, что не любят чужаков, – добавила Милана. Но в ее голосе не было ни насмешки, ни страха, а лишь трезвая констатация факта. Сегодняшний день лишил ее юношеской беззаботности.
– С духами можно договориться. Они честнее людей, – ответил Ярополк, и в его голосе прозвучала горечь. – Они просят плату за то, что у них берут. А не за то, что ты дышишь. Мы уйдем. Найдем хорошее место и построим свое поселение. Свое! И жить будем по своим правилам. Никому не будем платить дань. Кроме как лесу за дичь и реке за рыбу.
Его слова звучали безумно. Уйти в никуда. Бросить все: дома, налаженный быт, могилы предков. Стать изгнанниками. Но в этом безумии была пьянящая, отчаянная надежда на свободу. На мир, где не нужно вздрагивать от каждого стука копыт. Этот образ, нарисованный Ярополком, был таким ярким, что на мгновение затмил все страхи.
– Это же… верная смерть от голода и холода, – прошептал Всеволод, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Страх перед неизвестностью боролся в нем с ужасом пережитого.
– А здесь – верное рабство. И вечный страх. Выбирайте.
Милана смотрела на Ярополка, и ее глаза, казалось, впитывали отблески костра. Для нее, охотницы, это было не только бегством. Это был вызов. Новый мир. Новые, нехоженые тропы. Возможность жить, полагаясь только на свою силу и ловкость, а не на милость чужака.
– Я с тобой, – сказала она просто. В ее голосе была сталь.
Всеволод молчал дольше всех. Он, сын мельника, человек земли и порядка. Сама мысль о том, чтобы бросить все, была для него противоестественной. Он посмотрел на реку. Вспомнил, как смотрел сегодня на спину баскака и мысленно убивал его. Он вспомнил лицо отца, который молча благодарил Ярополка. И он понял, что друг прав. Оставаться здесь – значит ждать, когда они придут снова, и молиться, чтобы в следующий раз повезло. Он не хотел больше молиться.
– И я. Отец… отец поймет, – глухо сказал он, поправляя себя. – Я с тобой.
Пламя костра ярко взметнулось, словно отвечая на их решение. Оно выхватило из темноты три молодых, полных решимости лица. Это была уже не просто искра, зажженная одним человеком. Это был зарождающийся пожар.
Их костер у реки стал местом тайных сборов. Сначала они были втроем. Потом Милана, убедившись в твердости решения брата, привела его, молодого и молчаливого охотника Ратибора. Всеволод привел двух братьев-близнецов, здоровяков его с мельницы, в чьих глазах после последнего визита хазар поселился холодный гнев.
Новость передавалась не просто шепотом – взглядом, кивком, случайным словом, брошенным в сумерках. Поступок Ярополка расколол деревню. Старшие видели в нем безумца, навлекшего беду. А для молодых он стал символом – спорным, опасным, но символом. Символом того, что можно не только молчать и терпеть.
Каждую ночь Ярополк снова и снова говорил. Он не приукрашивал. Он говорил о землях, где мужчина сможет защитить свой дом, а не отдать его на поругание. О мире, где девушки не будут вздрагивать от стука сапог. Он честно говорил об опасностях: о голоде, что может ждать их в первую зиму, о холоде, от которого не спасут тонкие стены, о диких зверях и гневливых духах, не жалующих чужаков. Но потом он говорил о свободе. И это слово, омытое недавним унижением, но и спасенной честью Миланы, звучало для молодых ушей как призывный рог.
Они слушали, затаив дыхание. Это были те, кто, как и Ярополк, не помнил другой жизни. Но они видели, как постарели их родители от страха, как пустеют глаза их сестер. И поступок Ярополка, его дерзкий торг с баскаком, показал им две вещи. Первое – что можно действовать. Второе – что оставаться в деревне после этого стало еще опаснее. Угроза баскака забрать десятерых была не пустой.
Их подталкивало не только юношеское желание приключений. Их подталкивал страх, но страх иного рода – не страх перед хазарами, а страх за тех, кто останется, когда они вернутся. Перспектива уйти и построить свой мир была уже не мечтой, а единственным выходом.
Конечно, не все соглашались. Кто-то слишком боялся неизвестности. Кто-то, чей дом стоял подальше от центра и кого реже касались «визиты» хазар, считал это ненужным риском. Но ядро отряда формировалось, закалялось в этих ночных спорах. Два десятка молодых, сильных парней и отчаянных девушек были готовы уйти. Не на край света. А просто туда, где можно будет дышать полной грудью.
Они понимали, что голыми руками свободу не построишь. Началась тайная, лихорадочная подготовка. Девушки, под предлогом помощи по хозяйству, прятали часть муки, сушили мясо, собирали целебные травы. Парни ночами чинили старые охотничьи луки, выстругивали стрелы с кремневыми наконечниками, точили топоры и ножи. Каждый припрятанный узелок с едой, каждый заточенный нож был частью их общего дела. Их первой общей тайны. Их первого настоящего бунта.
О проекте
О подписке
Другие проекты