Когда последний волк растворился во тьме, на смену адреналиновой ярости пришел ледяной ужас осознания. Они отбились. Но они не победили.
Веселин, один из братьев-близнецов, лежал на земле, стиснув зубы, чтобы не кричать. Его штанина намокла от крови, а в свете костра была видна страшная рана. Волк не просто прокусил икру, он вырвал клок мяса, оставив глубокие, рваные следы от клыков, достававшие до самой кости.
Заряна, девушка-травница, действовала быстро и умело, несмотря на дрожащие руки. Она промыла рану отваром какой-то едкой травы, отчего Веселин застонал и потерял сознание. Потом она засыпала рану толченым мхом, чтобы остановить кровь, и туго перетянула ногу полосками чистой ткани.
– Ходить он не сможет, – сказала она тихо, обращаясь к Ярополку. Ее голос был полон дурных предчувствий. – Несколько недель, не меньше. Если не начнется заражение.
Ее слова повисли в воздуди, тяжелые, как камень. Раненый в диком лесу – это обуза. Это якорь, который тянет на дно весь отряд. На лицах некоторых читалось сомнение и страх. Каждый понимал, что теперь их путь станет вдвое медленнее. Еды понадобится больше. Опасности подстерегать будут чаще. В воздухе повис немой, жестокий вопрос, который никто не смел произнести вслух: что делать с ним? Оставить?
– Он пойдет с нами, – сказал Ярополк так твердо, что никто не посмел возразить. Его взгляд обвел каждого. – Мы ушли, чтобы не бросать своих. Здесь мы тоже не будем бросать.
Горислав, брат-близнец раненого, молча подошел и посмотрел на Ярополка с безмолвной, собачьей благодарностью.
Пришлось перераспределять груз. Часть поклажи с одной из волокуш выгрузили, распределив между остальными. На освободившееся место уложили раненого, укрыв его всеми тряпками, что у них были. Теперь волокушу, ставшую неподъемной, приходилось тащить вчетвером.
Они поняли цену первого урока. Он измерялся не только в рассыпанной муке. Он измерялся в пролитой крови, в замедлившемся пути и в тяжести ответственности за жизнь товарища, которая легла на их плечи. Лес не просто наказал их за беспечность. Он испытал их на прочность. На человечность. И этот экзамен они, пока что, сдали. Но впереди были новые, куда более страшные испытания.
Они шли по кромке мира. С одной стороны – черная, быстрая вода реки, с другой – глухая, непроницаемая стена леса. Грязный кусок бересты с каракулями Игната был их единственной связью с человеческим миром, и с каждым днем эта связь становилась все тоньше. Дни слились в однообразный, изматывающий ритуал: проснуться с первыми серыми лучами, впихнуть в себя кусок твердого мяса, впрячься в ненавистные лямки и тащить. Идти до тех пор, пока ноги не начнут подкашиваться.
Милана и Ратибор стали их кормильцами. Каждый день они, как две тени, растворялись в лесной чаще, и их возвращение было единственным ярким событием дня. Они приносили пару оглушенных камнями рябчиков, зайца, попавшего в силок, или связку скользкой рыбы, выуженной из речного затона. Эта свежая кровь и плоть, которую они жарили на костре, была единственным, что напоминало им, что они еще живы.
Родислав, оправившись от позора поражения, нашел для себя новую роль. Его практичность и знание выживания, приобретенные за долгую жизнь, оказались куда ценнее слепой ярости. Он стал стержнем их быта. Он больше не спорил с Ярополком, но его ворчание и приказы стали законом в лагере. Он показывал, как вырыть правильную яму для костра, чтобы тот не поджег сухой мох; как сплести из ивовых прутьев подобие укрытия, которое не пропустит ночной дождь; как смастерить из куска кожи и сухожилий новую лямку для волокуши. Его сыновья, Гостомысл и Пересвет, освобожденные от тяжелой длани отца, расцвели. Они оказались не просто тупыми исполнителями, а смекалистыми и работящими парнями, и их уважение к Ярополку было неподдельным. Между бывшим врагом и молодым вожаком установился хрупкий, вооруженный нейтралитет. Они не были друзьями, но были вынужденными союзниками перед лицом общего врага – этого бесконечного леса.
На третий день пути они почувствовали это. Не угрозу, не опасность. Нечто худшее. Присутствие. Лес перестал быть просто лесом. Он начал наблюдать.
Утром, проверяя свое оружие, Ратибор издал сдавленное ругательство. Все железные наконечники на стрелах, что лежали в колчане, были идеально, до зеркального блеска, затуплены. Не сломаны, не погнуты, а именно сведены на нет, будто кто-то всю ночь методично тер их о речной валун. Ножи, лежавшие рядом с людьми, остались острыми.
На следующую ночь у них пропала вся соль. Мешочек из плотной кожи, который Заряна, девушка с хутора, хранила в самой середине мешка с травами, просто исчез. Ни следов, ни шума. Дозорные клялись, что не спали ни на миг и никого не видели.
Потом кто-то невидимый начал с ними играть. Ночью он перекладывал их пожитки с места на место. Путал тропы, которые они намечали днем. Им стало казаться, что деревья за ночь меняются местами. Лес дышал им в затылок, шептал, смеялся над ними. Это была не открытая враждебность. Это было медленное, садистское сведение с ума. Паника, тихая и липкая, начала просачиваться в лагерь. Волки были понятным врагом. Их можно было убить или отогнать. Но как сражаться с тенью? Как победить того, кто играет с тобой, как с назойливой мухой, и может прихлопнуть в любой момент, когда ему это надоест? Страх перед неизвестностью был куда страшнее страха смерти.
После исчезновения всей их соли, до последней крупинки, отряд охватил тихий, липкий ужас. Это было страшнее нападения волков. Волк – это плоть и кровь, его можно убить. Но это… это была насмешка невидимой, всемогущей силы. Кто-то просто зашел к ним в лагерь, прошел мимо дозорных и забрал то, без чего их вяленое мясо скоро превратится в гниль.
Милана подошла к Ярополку. Ее лицо, обычно живое и насмешливое, было серьезным и бледным.
– Они недовольны, – сказала она тихо, но в голосе ее была твердость. – Мы идем по их земле, пьем их воду, убиваем их зверя, рубим их деревья. Мы только берем. И ничего не даем взамен. Леший играет с нами. Пока играет. Но скоро ему это надоест, и он просто сотрет нас с этой земли.
Ярополк сглотнул. Он был воином, но против такого врага его топор был бесполезен. Он понимал, что она права. В своей деревне они знали, как задобрить домового кашей или водяного – утопленной черной курицей. Но здесь были другие, неведомые силы. Древние, как сама эта земля.
– Что нужно делать? – спросил он, и в его голосе не было командирской уверенности. Это был вопрос ученика.
– Нужен дар, – ответила Милана. – Не подачка. Не то, что не жалко. Честный дар. Лучшее, что у нас есть. И просить. Не требовать, а просить разрешения.
Вечером они не стали разбивать лагерь на обычной поляне. Милана повела их вглубь леса, к месту, которое, казалось, источало силу. Здесь, в центре небольшой лощины, рос дуб-гигант. Его ствол был таким толстым, что пятеро мужчин не смогли бы его обхватить, а корни, похожие на когти чудовищного зверя, выходили из земли. Дуб был явно старше любого человеческого рода, и казалось, он не просто растет здесь – он правит.
У подножия этого живого идола они и остановились. Повисла благоговейная тишина.
Ярополк шагнул вперед и поставил на землю глиняный горшок с темным, ароматным лесным медом. Это был их неприкосновенный запас, лекарство и лакомство, которое они берегли на случай самой страшной беды.
Ратибор, следом за ним, молча положил под корень тушку самого большого и жирного зайца, которого ему удалось подстрелить сегодня. Отдать такую добычу, когда желудки сводило от голода, было настоящей жертвой.
Девушки выложили самые красивые и яркие ленты, которые берегли для праздников.
Но все понимали, что этого мало. Это была лишь дань. Нужен был договор.
Ярополк посмотрел на дуб, потом на своих людей, и принял решение. Он вытащил из-за пояса нож – тот самый, что выменял у купцов. На мгновение замер, собираясь с духом, а затем резко и глубоко полоснул себя по ладони. Кровь, густая и темная, выступила из пореза.
Он шагнул к дубу и протянул кровоточащую руку над дарами.
– Хозяин леса! Дух этого места! – его голос звучал громко и чисто в звенящей тишине. Он не просил, а говорил как равный, но с уважением. – Мы – изгнанники. Мы не пришли грабить или осквернять. Мы ищем новый дом, чтобы жить и растить детей. Мы берем твоего зверя, чтобы не умереть с голоду. Мы пьем твою воду, чтобы утолить жажду. Мы – дети, забредшие в твои покои.
Он сжал кулак, и несколько алых капель упали на землю рядом с медом и тушкой зайца, впитываясь в сухой мох. Это была уже не дань. Это была клятва. Печать.
– Прими нашу кровь и нашу жертву. Мы не будем брать больше, чем нужно для жизни. И клянемся платить за каждого зверя, за каждое срубленное дерево. Позволь нам пройти через твои владения. Не как ворам. А как гостям.
Они молча отошли от дуба, оставляя свои дары. Лагерь разбили поодаль, но в эту ночь никто не спал. Всем казалось, что сам лес затаил дыхание. Из темноты на них смотрели тысячи невидимых глаз, решая их судьбу. Ветер в ветвях дуба шептал что-то на незнакомом, древнем языке, и этот шепот пробирал до самых костей. Это был суд. И они ждали приговора.
Утро пришло не с рассветом. Оно пришло с тишиной. Той самой тишиной, которая была их главным мучителем, но теперь она изменилась. Она перестала быть давящей, зловещей. Она стала… глубокой. Спокойной. Той тишиной, какая бывает в древнем, нетронутом храме. Давящее ощущение тысяч невидимых глаз исчезло. Лес перестал наблюдать за ними как за дичью. Он просто был.
Когда первые робкие лучи солнца пробились сквозь плотный шатер из крон, они заметили и другие перемены. Воздух стал чище, лишившись своего гнилостного оттенка. Пение птиц, которое они не слышали уже несколько дней, вернулось. Казалось, сам лес выдохнул, сменив гнев на милость.
С трепетом, почти на цыпочках, они подошли к дубу-гиганту. Подношения исчезли. Ни горшка с медом, ни девичьих лент. Все было взято, до последней крошки. Но это было не воровство. Это была принятая жертва.
На том самом месте, куда вчера упали капли крови Ярополка, случилось нечто невозможное. Из мха пробился росток. Он не был маленьким и хилым. Это был крепкий, толстый стебель темного, почти черного цвета, с двумя уже раскрывшимися листьями. Листья были странной, невиданной формы, с острыми, как бритва, краями, и на их темно-зеленой поверхности проступали узоры, похожие на кровавые прожилки. От ростка исходила неясная, едва уловимая сила.
Милана, самая чуткая к таким вещам, медленно опустилась на колени. Она не коснулась ростка, лишь провела рукой над ним, закрыв глаза.
О проекте
О подписке
Другие проекты