Глава 16: Дыхание Леса

Утро встретило караван сырым, прохладным туманом, который, казалось, делал окружающий мир нереальным и приглушенным. Едва забрезжил рассвет, как Святко уже поднял всех на ноги. После быстрой и скудной трапезы – куска вяленого мяса и лепешки – волов снова впрягли в телеги, и скрипучее шествие двинулось в путь.

Они въехали в сердце Брянских лесов. И мир изменился.

Здесь не было больше полей и редких перелесков. Дорога превратилась в узкий, темный коридор, прорубленный в стене вековых деревьев. Могучие сосны и ели стояли так плотно, что их кроны сплетались высоко вверху, почти полностью скрывая небо. Солнечный свет не мог пробиться сквозь эту густую сень и доходил до земли лишь редкими, пыльными лучами, в которых танцевали мириады мошек.

Воцарилась почти соборная тишина. Скрип телег и покашливание людей казались неуместными и громкими в этом царстве молчания. Воздух стал плотным, пропитанным запахами хвои, влажной земли, грибов и прелой листвы. Казалось, сам лес дышит – медленно, глубоко, своим собственным, нечеловеческим дыханием.

Яромир сидел на своей телеге, крепко сжимая копье. Его чувства обострились до предела. Он смотрел не на дорогу, а в глубину леса. Ему казалось, что за каждым замшелым стволом, в каждой тени, отбрасываемой гигантскими папоротниками, кто-то наблюдает за ними. Не враждебно, но пристально. Как хозяин дома наблюдает за незваными гостями, прошедшими через его двор.

Камень-оберег на его груди был спокоен, но сам Яромир чувствовал это незримое присутствие. Это был не дух зла, не разбойник в засаде. Это была душа самого леса, древняя, могущественная и абсолютно равнодушная к людским судьбам. Здесь человек был не царем природы, а лишь мимолетным гостем, которому было позволено пройти, если он не нарушит вековых правил.

К вечеру, когда тени стали длинными и зловещими, караван остановился на ночлег на небольшой поляне, окруженной стеной чернеющих елей. Костер разожгли быстро, стараясь отогнать им подступающий со всех сторон мрак. Огонь казался маленьким и беззащитным посреди этого лесного океана.

Охранники уселись плотнее обычного. Их обычная развязность и цинизм немного поутихли. Лес давил на них, заставляя говорить тише, озираться на каждый треск ветки за кругом света.

– Дурное место, – проворчал Потап, вглядываясь в темноту. – Не люблю я эти леса. Воздух тяжелый. Словно на грудь давит.

– Отец мой рассказывал, – неожиданно заговорил молодой Игнат, понизив голос до шепота, – что в этих лесах сам Леший хозяин.

Братья Михей и Лука переглянулись и усмехнулись, но в их усмешках было больше нервозности, чем веселья.

– Байки это все, – буркнул Михей. – Бабские сказки. Бояться надо людей с ножами, а не лесных дедов с бородой из мха.

– А вот и не сказки, – возразил старый Прохор, до этого молчавший. Все повернулись к нему. Его слово имело вес, потому что он был самым старым и прошел этими дорогами не один десяток раз.

Он вынул изо рта свой вечный корень и посмотрел в огонь.

– Леший – он не злой и не добрый. Он – как сам лес. Ему дела нет до твоих денег и твоей души. Ему главное, чтобы порядок его не нарушали. Дерево зря не руби, зверя без нужды не губи, не шуми, не мусори. И тогда он тебя не тронет, а то и поможет – дорогу покажет, от зверя лютого отведет.

– А если нарушишь? – с замиранием сердца спросил Игнат.

– А если нарушишь, то пеняй на себя, – Прохор снова сунул корень в рот. – Начнет водить кругами. Будешь идти день, два, а выйдешь к тому же месту, откуда начал, пока без сил не свалишься. Может в болото завести. А может и просто напугать так, что до конца жизни заикаться будешь. Я видел одного такого. Он в лесу повстречал Лешего. Рассказывал, что вышел на поляну, а там сидит мужик ростом с сосну, а глаза, как угли, горят. После этого парень тот умом тронулся.

Пока он говорил, из глубины леса донесся странный звук. Не вой волка, не крик совы. Что-то протяжное, похожее на скрип огромного, несмазанного колеса или стон гигантского дерева. Звук был таким низким и глубоким, что, казалось, вибрировал в самой земле.

Все замерли, инстинктивно придвигаясь ближе к огню. Потап схватился за топор. Братья вытащили ножи. Даже Святко на своем возке перестал храпеть и приподнял голову.

Яромир тоже напрягся. Он не испугался. Скорее, он почувствовал любопытство и благоговение. Камень на его груди слегка потеплел, но в этом тепле не было угрозы. Это было просто знание: «Я здесь. Я наблюдаю». Он понимал, что слова Прохора – не выдумка. Это было то самое дыхание леса, о котором он думал днем. Дух этого места давал о себе знать.

Звук повторился, на этот раз ближе, и затих.

Наступила мертвая тишина.

– Ну его к черту, – прошептал Михей, его лицо блестело от пота в свете костра. – Пойду проверю посты.

Прохор молча покачал головой.

– Не дури. Сиди у огня. Не надо его злить. Он нас не тронет, если мы его не тронем.

Он встал, подошел к одной из телег, отломил кусок от хлебной лепешки и, подойдя к самой границе света и тьмы, положил его на старый замшелый пень.

– Угощайся, Хозяин, – сказал он тихо в темноту. – Не гневайся на нас, незваных гостей. Путь у нас долгий.

Он вернулся к костру и сел на свое место. И, может, это было совпадением, но после этого жуткие звуки больше не повторялись. Лес снова погрузился в свое обычное, ночное молчание.

Охранники сидели еще долго, не решаясь ложиться спать. Байка, подкрепленная таинственными звуками, произвела на них сильное впечатление.

Яромир же смотрел на пень, где лежал кусок хлеба. Он вспомнил слова Морены: «Уважай их владения». Простой кусок хлеба – и гнев невидимого хозяина сменился на милость. Это был урок. Урок, который он усвоил гораздо глубже, чем остальные. Мир был устроен сложнее, чем простое противостояние силы и слабости. И чтобы пройти по этому миру, нужно было учиться не только сражаться, но и договариваться. Даже с теми, у кого нет ни голоса, ни тела.

Глава 16.1: Песнь Тумана

На следующую ночь странные звуки не повторились. Охранники, ободренные этим, вернулись к своему обычному цинизму, посмеиваясь над вчерашним страхом. Только Прохор и Яромир оставались серьезны, зная, что молчание леса порой опаснее его крика. Их путь пролегал через низину, где дорога шла вдоль заросшей ряской и тиной речушки, источавшей тяжелый запах застоявшейся воды.

К вечеру, когда они расположились на ночлег, с реки начал подниматься густой, белый туман. Он был не похож на обычную утреннюю дымку. Этот туман был плотным, липким, он скрадывал звуки и искажал очертания предметов. Костер, который они разожгли, казался запертым в маленьком, пульсирующем пузыре света, за пределами которого начиналось молочное ничто.

– Туман-то какой, – проворчал Потап, ежась. – Как молоко. В двух шагах ничего не видать.

Яромир почувствовал неладное. Камень-оберег на его груди стал не просто теплым, а неприятно горячим, словно его терли о шерсть. Он не спускал глаз с белой пелены, что клубилась у самой кромки воды. Ему казалось, что в движении тумана есть что-то осмысленное, хищное.

И тут они услышали пение.

Оно родилось где-то в глубине тумана, со стороны реки. Это был не человеческий голос. Он был невыразимо прекрасен, высок и чист, лился, как родниковая вода, обещая неземное блаженство, покой и забвение всех земных тягот. Голос был женским, но казалось, что поют сразу несколько дев, сплетая свои голоса в единую, чарующую мелодию.

Слова были просты, как сама природа, и оттого проникали прямо в сердце, минуя разум.

(Приди, мой сокол, в белые туманы,)

(Оставь пути, тревоги и обманы.)

(Здесь нет мечей и нет холодной стали,)

(Здесь отдохнешь от скорби и печали.)

Первый куплет был направлен на их усталость, на бесконечную дорогу. Он обещал отдых. Молодой Игнат, самый неопытный из них, замер, его глаза широко раскрылись и остекленели. Он медленно начал подниматься на ноги.

Голос стал еще слаще, в нем появились нотки материнской нежности.

(Иди, мой милый, хватит слёзы прятать,)

(Тебя качать я буду, словно матерь.)

(Своей косой я осушу ресницы,)

(Пусть горе твое в тихой мгле приснится.)

Эта песнь была для Яромира. Он увидел лицо своей матери, Агнии, ее улыбку, почувствовал тепло ее рук. На мгновение он забыл все – клятву, копье, боль потери. Было лишь одно желание – пойти на этот голос, который обещал вернуть ему самое дорогое. Его воля пошатнулась.

Но мелодия изменилась снова, теперь в ней зазвенели нотки девичьего смеха и застенчивой страсти.

(Спеши, любимый, ложе из кувшинок)

(Ждет поцелуев, жарких и невинных.)

(Мы будем вместе до рассветной рани,)

(В моих объятьях боль твоя увянет.)

Один из погонщиков, молодой парень, который недавно женился, пошел в сторону реки, раскинув руки, словно для объятий.

– Марьяна… – шептал он имя своей молодой жены, оставшейся в Чернигове. – Я иду, родная…

Братья Михей и Лука, чьи мысли редко поднимались выше таверны и доступных девок, тоже встали. Их лица были расслабленными и глупо-счастливыми. Даже здоровяк Потап, чье сердце давно огрубело, качнулся, его суровое лицо смягчилось. Песня обещала каждому именно то, по чему тосковала его душа: покой, материнскую ласку, женскую нежность, забвение…

– Мавки, – прохрипел старый Прохор, в его голосе впервые прозвучал настоящий страх. – Русалки болотные. Не слушайте! Заткните уши! Это смерть поет!

Но его слова тонули в чарующей мелодии. Чары уже действовали, и туман, казалось, становился плотнее, скрывая смертельную красоту своих певиц…

Яромир почувствовал, как мелодия пытается проникнуть и в его сознание. Она обещала ему конец боли. Обещала встречу с матерью, живой и здоровой. Образ ее улыбающегося лица встал перед его глазами так ярко, что он на миг потерял волю.

Но тут камень на груди обжег его, выдернув из сладкого дурмана. Боль от ожога была острой, настоящей. Она пронзила иллюзию. Яромир тряхнул головой, и образ матери растаял. Он посмотрел на реку и его камень-оберег "глаз водяного" показал ему правду.

Сквозь клочья тумана он увидел не прекрасных дев, а бледные, утопленные тела женщин с длинными, спутанными волосами цвета тины. Их глаза горели холодным, фосфорическим светом, а рты, из которых лилась чарующая мелодия, были полны мелких, острых, как у щуки, зубов. Они медленно выходили из воды, маня людей к себе, и их длинные ногти царапали мокрую землю. Их нагие тела, облепленные илом и пиявками, были раздуты от воды, но двигались с противоестественной, плавной грацией хищниц, поджидающих добычу.

– Стоять! – заорал Яромир, его голос прозвучал как раскат грома.

Он схватил горящую головню из костра и швырнул ее в сторону идущего к реке погонщика. Головня ударила его по ногам. Парень споткнулся, упал, и боль от ожога на мгновение вернула ему разум.

Яромир и Прохор, который, видимо, по-своему умел противостоять чарам, бросились к остальным. Яромир не церемонился. Он ударил Потапа кулаком по лицу. Здоровяк пошатнулся, непонимающе моргнул, и наваждение схлынуло, сменившись яростью.

– Ты что творишь, щенок?!