Глава 20: Последствия в "Перепутье"

Когда грохот боя утих, на смену ему пришла тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая лишь стонами раненого разбойника и испуганным храпом купца Святко, который умудрился заснуть от пережитого страха. Охранники, чья кровь все еще была полна и дурманного пива, и адреналина, медленно обводили глазами поле недавней битвы. Перевернутые столы, разбросанная еда, лужи пива и крови на полу.

Потап первым нарушил молчание. Он подошел к хозяину корчмы, Радиславу, который все еще лежал без сознания, и грубо пнул его в бок.

– Ну что, гнида, доигрался? – прорычал он. – Поить нас вздумал?

Он обернулся к остальным, его лицо было мрачным от злости и стыда.

– Дураки мы. Как щенки последние, повелись на дармовую выпивку.

Все молчали, чувствуя свою вину. Особенно стыдно было молодым Михею и Луке, которые еще недавно смеялись над трезвостью Яромира. Теперь они смотрели на него с нескрываемым благоговением и страхом.

– Что с этими делать? – спросил Прохор, кивнув на хозяина и стонущего разбойника, который пытался вытащить нож из своего бедра.

Яромир подошел к пленнику, наступил ему на раненую ногу, заставив взвыть от боли, и выдернул нож.

– Говори, – холодно приказал он. – Сколько вас было всего? Где ваш лагерь?

Разбойник, корчась от боли, лишь скалился и бормотал проклятия. Яромир без лишних слов приставил острие отцовского копья к его горлу.

– Я не буду повторять.

Видя ледяное спокойствие в глазах юноши, разбойник понял, что это не пустая угроза.

– Десять… нас было десять, – прохрипел он. – Остальные в лесу, на старой заимке у Черного ручья. Ждут нас… Ждали.

– Хорошо, – сказал Яромир. Этой информации было достаточно.

Тем временем от шума проснулись и остальные постояльцы корчмы – несколько купцов, ехавших из Любеча, и пара бродячих ремесленников. Узнав, что произошло, они с ужасом и благодарностью смотрели на отряд охранников. Стало ясно, что ловушка предназначалась не только для каравана Святко, а для всех, кто имел несчастье остановиться здесь на ночлег.

– Его надо повесить, – сказал Потап, указывая на Радислава, который начал приходить в себя. – Прямо на воротах его же корчмы. Другим в назидание.

Идея нашла горячую поддержку. Это был жестокий, но справедливый закон дороги. Предательство хозяина корчмы считалось одним из самых гнусных преступлений.

Яромир не стал вмешиваться. Он отошел в сторону и начал спокойно приводить свое оружие в порядок, вытирая с него кровь. Это был не его суд. Его дело было сделано. Он спас караван – и самого себя.

С рассветом над "Перепутьем" совершился скорый и суровый суд. Хозяина корчмы выволокли на улицу, и Потап с другими купцами перекинули веревку через перекладину ворот. Радислав плакал, молил о пощаде, клялся, что его заставили. Но ему никто не верил. Несколько минут спустя его тело уже безжизненно качалось на ветру, служа мрачным предостережением всем будущим путникам.

Второго разбойника решили не убивать. По общему согласию, его оставили привязанным к столбу, покалеченного, но живого. Святко, проснувшийся и узнавший обо всех подробностях, первым делом бросился проверять свой товар. Убедившись, что все цело, он подобрел и даже выдал Яромиру премию – три серебряные монеты, что для него было верхом щедрости.

– Ты спас мой товар, парень, – сказал он, стараясь не смотреть Яромиру в глаза. – Ты… ты хороший охранник.

Эта похвала от человека, которого Яромир презирал, не значила для него ничего. Гораздо важнее было то, как изменилось к нему отношение его товарищей.

Когда караван готовился снова тронуться в путь, к нему подошел Потап.

– Послушай, Яромир, – сказал он, и в его голосе не было и тени прежней насмешки. – Ты пойдешь не впереди и не сзади. Ты пойдешь с нами, в середине. У самого ценного воза, где едет купец. Так будет… правильнее.

Это было высшее признание. Его переводили из простых дозорных в личную гвардию купца, на самое ответственное место.

– И вот еще что, – добавил Потап, протягивая ему свою личную флягу с чистой родниковой водой. – Мы тут поговорили… никто из нас больше пить в дороге не будет. До самого Киева. Хватит с нас приключений. Будем пить воду. Вместе с тобой.

Яромир посмотрел на протянутую флягу, потом в глаза Потапа и молча кивнул, принимая ее. Это был негласный договор. Он стал не просто равным. В каком-то смысле, он стал их совестью, их талисманом, их напоминанием о том, что на дороге важна не только сила, но и трезвая голова.

Караван тронулся. Оставляя позади корчму с ее страшным трофеем на воротах, они двинулись дальше, к Киеву. Отряд стал другим. Более молчаливым, более сплоченным. Исчезли пустые бравады и хвастовство. Осталась лишь работа, дорога и молчаливое уважение к парню с отцовским копьем, который уже дважды спас их жизни, не произнеся при этом ни одного лишнего слова. Путь к Киеву лежал через последние участки опасных земель, но теперь Яромир знал – его спина прикрыта. Не потому, что ему платили, а потому, что он это заслужил.

Глава 21: Златые Врата Киева

Путь от "Перепутья" до Киева был уже иным. Леса расступались, уступая место полям, засеянным озимыми, и небольшим, зажиточным деревням. Дорога становилась шире, все чаще попадались навстречу другие путники: паломники, бредущие к святыням, мелкие торговцы с навьюченными ослами, княжеские гонцы на взмыленных лошадях. В воздухе появилась едва уловимая вибрация, низкий, далекий гул, предвещающий близость чего-то огромного.

– Ну, молодец, дошли, – пробасил Потап, хлопнув Яромира по плечу. – Смотри, не потеряйся в этом муравейнике. Киев дураков не любит.

Но никакие слова не могли подготовить Яромира к тому, что он увидел.

Сперва на холме показались сторожевые вышки. Затем – земляные валы, такие высокие и массивные, что казались делом рук не людей, а великанов. Валы были увенчаны мощным дубовым частоколом, над которым виднелись крыши домов. Это было не просто укрепление. Это была искусственная гора, созданная, чтобы устрашать и вызывать трепет. Чернигов, который еще недавно казался Яромиру центром мира, теперь в его воспоминаниях сжался до размеров тихого, провинциального городка.

А потом они подъехали к ним. К Златым Вратам.

Яромир слышал о них в сказаниях, но реальность превзошла все легенды. Это была не просто дыра в стене. Монументальная каменная башня, увенчанная небольшой церковкой, сверкающей на солнце позолоченным куполом. Сами ворота, окованные начищенными до блеска медными листами, горели в утренних лучах, словно были отлиты из чистого золота. Они казались не входом в город, а порталом в иной, сказочный мир – мир неземной силы и несметного богатства.

Когда створки ворот медленно, со скрипом, открылись, пропуская их караван, Яромира накрыла лавина звуков, запахов и образов.

Если снаружи был гул, то внутри царил рев. Тысячеголосый, непрекращающийся шум человеческого моря. Скрип сотен телег, ржание сотен коней, крики зазывал, перебранка возниц, стук молотков из ремесленных рядов, и над всем этим – многоязычный гомон. Яромир, привыкший к родному говору, вдруг различил резкую, гортанную речь варягов, мелодичную и быструю греческую, отрывистую немецкую, шипящую хазарскую. Весь мир, казалось, собрался здесь, чтобы говорить одновременно.

Взгляд его метался, не в силах сфокусироваться на чем-то одном. Он видел то, чего никогда не видел в жизни. Рослые варяги в блестящих шлемах с наносниками, которые смотрели на потных и пыльных охранников Святко с ленивым презрением. Сухопарые греческие купцы в ярких шелковых одеждах, что-то быстро обсуждающие с хитроглазыми армянами. Процессия богато одетых бояр, проезжающая верхом в сопровождении гридней. Толпы нищих и калек, просящих милостыню у стен церквей, которые поражали воображение.

Церкви. Яромир вырос в мире дерева. Даже княжеские терема в Чернигове были деревянными. А здесь над улицами возвышались каменные исполины. Десятинная церковь, видневшаяся на холме, казалась не построенной, а выросшей из самой земли, подавляя своей мощью и величием.

Товары, сваленные горами в торговых рядах, слепили глаза. Персидские ковры, яркие, как оперение жар-птицы. Горы заморских тканей – от тончайшего византийского шелка до тяжелого фландрского сукна. Оружие, какого он не видел даже в княжеской оружейне: франкские мечи с искусной гравировкой, легкие арабские сабли, инкрустированные серебром. Воздух был густо пропитан незнакомыми, дурманящими запахами – терпкими ароматами неведомых пряностей, сладким дымом благовоний, смешивающимися с привычным запахом кожи, дегтя и пота.

И тут он увидел диковинного зверя. Высокое, нескладное существо с длиннющей шеей и горбом на спине, которое невозмутимо жевало сено из мешка, пока его хозяин, смуглый человек в тюрбане, о чем-то спорил с местным перекупщиком. Верблюд. Яромир замер, глядя на него как на чудо, на живое воплощение сказок о дальних странах.

Он чувствовал себя потерянным и ничтожным. Маленькой песчинкой, затерявшейся в этом бурлящем, ревущем океане жизни. Все его умения – владение копьем, знание леса, способность видеть духов – казались здесь мелкими и ненужными. Этот город жил по своим законам, огромный, сложный и безразличный к маленькому человеку с его маленьким горем.

Но вместе с ошеломлением и растерянностью в его душе зародилось и другое чувство. Мрачная, отчаянная уверенность. Глядя на это величие, на это смешение всех народов и чудес мира, он думал лишь об одном: если лекарство от хвори его матери существует на этой земле, оно должно быть здесь. В этом кипящем котле, в центре мира.

Город пугал его. Но он же давал ему надежду.

Караван медленно продвигался сквозь толпу, спускаясь вниз, к Подолу, торговому сердцу Киева. Яромир стоял на своей телеге, крепко сжимая отцовское копье, словно якорь в бушующем море. Он прибыл. И теперь его личный путь начинался по-настоящему. Здесь, в тени Златых Врат, в шуме и блеске великого города.

Глава 21: Врата Киева

После долгих дней пути по лесам и полям, после ночей, полных тревог, и дней, полных монотонного скрипа телег, мир снова изменился. Сначала потянулись поля, более ухоженные и обширные, чем под Черниговом. Затем стали попадаться богатые села и выселки. А потом, на холме у самого горизонта, Яромир увидел его.

Киев.

Он не появился внезапно. Он нарастал, подобно грозовой туче, занимая все пространство. Сначала Яромир увидел лишь едва заметные на фоне неба силуэты сторожевых башен. Но с каждым шагом каравана город вырастал, поднимался из земли, демонстрируя свою мощь и величие.

Даже после рассказов купцов и воинов, Яромир не был готов к этому зрелищу. Чернигов, который всегда казался ему большим и шумным городом, теперь выглядел жалкой деревушкой в сравнении с этим гигантом.

Первое, что поражало – это стены. Не просто частокол, а огромный земляной вал, такой высокий, что на нем могли бы разъехаться две телеги. По гребню вала шла стена из могучих дубовых бревен, с высокими дозорными башнями, увенчанными остроконечными крышами. Перед валом был вырыт глубокий ров, через который к главным воротам был перекинут массивный подъемный мост. Это была не просто защита – это было заявление. Заявление силы, отпугивающее любого врага одним своим видом.

Когда караван, дождавшись своей очереди среди десятков других повозок и всадников, начал въезжать в город через Златые ворота – огромное сооружение, само по себе напоминавшее крепость, – Яромир почувствовал себя муравьем, попавшим в людской муравейник.

Шум обрушился на него, как ударная волна. Это был не просто гул толпы. Это был рёв, симфония тысяч голосов, говорящих на десятках разных языков. Он слышал певучую речь византийских греков, резкий, гортанный говор хазар и арабов, отрывистые, похожие на лай, слова варягов с севера. Мелькала речь поляков, венгров, булгар, смешиваясь с родным говором древлян, кривичей и новгородцев, прибывших сюда по великому речному пути.

Запахи сбивали с ног. К привычному запаху дыма и навоза примешивались ароматы, которых Яромир никогда не знал. Острый, будоражащий запах заморских пряностей, сладкий дух благовоний, которые курились в лавках богатых купцов, терпкий запах выделанной кожи, соленой морской рыбы, дегтя и свежей выпечки.

А потом он увидел то, что заставило его замереть с открытым ртом. Толпы. Бесконечные, бурлящие потоки людей заполняли широкие улицы. Знатные бояре в дорогих, подбитых мехом кафтанах, ехали верхом, расчищая себе дорогу окриками. Суровые дружинники в блестящих кольчугах, с гордостью носящие знак княжеской гридницы, шли строем. Суетились ремесленники в кожаных фартуках, сновали юркие торговцы, кричали нищие, выпрашивая милостыню. По улицам вели скованных цепями рабов – пленных печенегов или провинившихся общинников.

И товары! Такого изобилия он не мог себе представить. В открытых лавках, прямо на улице, лежали горы византийских шелков, переливающихся на солнце, горы арабского серебра, оружия из дамасской стали, янтарных ожерелий с севера, искусной греческой керамики.

А наверху, над всем этим кипящим котлом, возвышались они – идолы старых богов. Прямо на главном холме, у княжьего двора, стояло капище. Яромир издалека увидел их. Огромный, вырезанный из дуба Перун с серебряной головой и золотыми усами, грозно взирающий на город. Рядом с ним – Хорс, Даждьбог, Стрибог, Симаргл, Мокошь. Деревянные изваяния были огромны, их темные, просмоленные фигуры казались вечными стражами этого города, впитывающими в себя силу и веру тысяч людей. От них исходила palpable, ощутимая аура древней мощи, заставлявшая невольно опускать взгляд.

Где-то на Подоле, в торговой части города, Яромир заметил и небольшое, неприметное деревянное строение с простым крестом на крыше. Церковь, построенная для приезжих христиан – греков, варягов-наемников, которые уже приняли новую веру. Она казалась маленькой и незначительной на фоне языческого величия, робким шепотом рядом с громовым голосом старых богов.

Яромир сидел на телеге, крепко сжимая отцовское копье, и чувствовал себя совершенно потерянным. Весь его мир, все его представления о жизни рухнули. Его горе, его клятва, его цель – все это казалось таким маленьким и ничтожным посреди этого вселенского хаоса. В Чернигове он был сыном дружинника, парнем с трагической судьбой, которого все знали. Здесь он был никем. Безымянной песчинкой в бушующем океане.

Караван медленно продвигался к торжищу на Подоле. Яромир смотрел на лица людей – озабоченные, хитрые, веселые, злые – и впервые за долгое время почувствовал не гнев или скорбь, а растерянность. Морена сказала ему искать лекарство там, где сошлись все пути мира. Теперь он видел это место. Но как найти иголку в этом огромном, ревущем стоге сена? Как не утонуть, не раствориться, не быть раздавленным этим городом-гигантом?

Его путешествие только что по-настоящему началось. И первый шаг был шагом в пасть к огромному, живому, дышащему и совершенно равнодушному к нему чудовищу по имени Киев.

Глава 21.1: Дыхание Города

Чем глубже караван въезжал в город, тем сильнее Яромир чувствовал себя так, словно попал в мир из сказок, которые ему когда-то рассказывал отец. Но эти сказки были живыми, шумными, пахнущими и порой пугающими.

Его обоняние, привыкшее к запахам черниговской кузницы и леса, бунтовало. Он никогда не знал, что в мире существует столько ароматов. Вот из лавки греческого купца, где на прилавке стояли глиняные амфоры, тянуло терпким, пьянящим духом вина и оливкового масла. Рядом, в шатре торговца из Хазарского каганата, воздух был густым и сладким от запаха сушеного инжира, фиников и изюма – диковинных плодов, которые Яромир видел лишь однажды, когда заезжий богач бросил несколько штук в толпу. А из открытой двери харчевни несло таким сложным букетом специй – перца, гвоздики, шафрана, – что у него запершило в горле. Он привык к простой соли, луку да чесноку; здесь же сама еда пахла как-то по-колдовски.

Затем его внимание привлекли животные. Волы и лошади, сновавшие по улицам, были ему знакомы. Но внезапно мимо их каравана прошел богатый боярин, и вел он на поводке не собаку, а странного зверя. Высокого, поджарого, с длинными, тонкими ногами и острой мордой, он был похож на волка, но держался с благородством, которое волкам было несвойственно.

– Борзая, – пояснил Потап, видя его удивленный взгляд. – Князья с ними на зайцев охотятся. Быстрая, как ветер.

Но настоящее изумление ждало его на подходе к торжищу. Там, в загоне, огороженном крепкими бревнами, стояли два существа, которых он не мог сравнить ни с чем виденным ранее. Они были высокими, как лошадь в холке, но неуклюжими, горбатыми, с длиннющими шеями и маленькими, надменными головами. Они лениво жевали сено и смотрели на окружающую толпу с презрением.

– Верблюды, – сказал старый Прохор, сплюнув. – "Корабли пустыни", как их арабы кличут. Святко наш тоже хотел таких купить, да уж больно дороги. Могут без воды идти неделями.

Рядом, в клетке, сидел еще один диковинный зверь – большая кошка, размером с молодого волка, с рыжей шерстью, кисточками на ушах и холодными, зелеными глазами.

– Рысь, – благоговейно прошептал кто-то рядом. – Привезли с севера, из новгородских земель. Живьем, для княжеской потехи.

Но больше всего Яромира поражали люди. Они были не просто толпой. Они были живой мозаикой всего известного мира.

Вот прошли несколько византийцев, греков из Царьграда. Они шли не спеша, с чувством собственного достоинства, одетые в тонкие туники и сандалии, несмотря на прохладную погоду. Они говорили между собой на певучем, мелодичном языке, постоянно жестикулируя. Один из них, седобородый и важный, что-то доказывал другому, тыча пальцем в свиток пергамента. Яромир видел таких только раз – миссионера Феофана. Но эти были другими – не аскетами, а торговцами и чиновниками, хозяевами мира.