Глава 10: Сделка с Купцом

Слово ведуньи жгло его изнутри, не давая ни минуты покоя. Не было времени на сомнения или прощания. Каждый удар сердца его матери мог стать последним. На рассвете, когда город только начинал просыпаться, стряхивая с себя остатки сна, Яромир уже был на ногах. Он не пошел в кузницу или на глиняные отмели. Его путь лежал на торжище, но не в торговые ряды, а за них, туда, где на выгоне собирались и готовились к уходу караваны.

Это был мир в себе: хаотичный, шумный и пропахший потом, навозом, кожей и дегтем. Десятки людей суетились вокруг повозок, проверяя оси, пересчитывая тюки, покрикивая на волов и лошадей. Яромир, сжимая в кармане холодный камень Морены, двигался сквозь эту суету с одной-единственной целью. Ему нужен был самый большой, самый надежный караван, идущий в Киев. Путь до сердца Руси был первым и самым важным шагом.

Взгляд его остановился на внушительной веренице из дюжины телег, доверху груженых бочками с медом, воском и аккуратно увязанными мехами. Вокруг суетилась охрана – несколько угрюмых, бородатых воинов с потрепанными щитами и копьями. Они выглядели как люди, для которых дорога была домом, а стычка с разбойниками – обыденной работой. Хозяин этого добра был очевиден.

Купец Святко был мужчиной грузным, с красным, лоснящимся лицом и маленькими, вечно бегающими глазками, которые, казалось, одновременно оценивали и товар, и человека, и выгоду, которую можно было извлечь из обоих. Его дорогая, подбитая бобром шуба была распахнута, несмотря на утреннюю прохладу, а на толстых пальцах блестели несколько тяжелых серебряных перстней. Сейчас он с кем-то яростно торговался, размахивая руками и доказывая, что за провоз его товара до Любеча тот должен заплатить на две куны больше.

Яромир дождался, пока его оппонент, раздосадованный, не отступил, и подошел к Святко.

– Доброго дня, купец.

Святко окинул его быстрым, цепким взглядом, который сразу оценил все: простую, залатанную рубаху, усталость на лице и отсутствие денег в глазах. Интерес в его взгляде тут же угас.

– Дня-то доброго, а тебе чего, парень? Милостыню не подаю. Иди работай.

– Я не за милостыней, – ровно ответил Яромир. Он чувствовал, как камень в кармане слегка холодеет, словно реагируя на откровенную жадность этого человека. – Я слышал, твой караван идет в Киев. Мне нужно туда.

– Ну и что с того? – фыркнул купец. – Нанимай повозку, плати – и поезжай. Дорога не бесплатная.

– У меня нет денег. Но у меня есть это. – Яромир кивнул на свой старый, но добротный тренировочный меч, висевший на поясе. – И это. – Он показал на свои руки и плечи, на которых под рубахой угадывалась мощь, выкованная молотом. – Я пойду в твоей охране.

Святко откровенно расхохотался. Его живот заколыхался под шубой.

– В охране? Ты? Щенок, от тебя еще молоком матери пахнет! – Он махнул рукой в сторону своих хмурых охранников. – У меня люди, которые нюхали степную пыль, когда ты еще под лавкой ползал. Им я плачу серебром, потому что они его стоят. А ты мне что можешь предложить? Бежать впереди и кричать, если разбойников увидишь?

Охранники, услышав смех хозяина, тоже ухмыльнулись, с презрением разглядывая Яромира. Оскорбление ударило по самолюбию, но он сдержался, помня о цели.

– Я могу предложить то, что ты ценишь больше всего, – холодно сказал Яромир. – Низкую цену. Я пойду за половину того, что ты платишь самому дешевому из своих людей. Еда с общего котла и полцены по прибытии в Киев.

Смех купца осекся. Маленькие глазки сузились, в них промелькнул огонек интереса. Жадность боролась со здравомыслием. Сэкономить на одном охраннике – соблазн был велик. Каждая монета, как он любил говорить, плачет, когда с ней расстаешься.

– Половина цены… – задумчиво протянул он, поглаживая свою бороду. – За кота в мешке. Твои слова дешевы, парень. А в лесу за них щит не купишь. Силу твою я должен на слово принять?

В этот момент, словно по воле судьбы, раздались ругань и отчаянные крики. Одна из самых тяжелых телег, которую пятеро мужиков пытались вытолкать из грязевой колеи, намертво застряла. Волы мычали и натягивали упряжь, но колесо лишь глубже уходило в жирную землю.

– Бездельники! Криворукие! – взревел Святко. – Если ось сломаете, я с вас шкуры спущу!

Яромир молча повернулся к застрявшей телеге. Он бросил свой меч на землю, подошел к колесу, уперся ногами в землю и, нагнувшись, обхватил его снизу.

– Эй, ты что задумал, пупок развяжется! – крикнул ему один из мужиков.

Яромир не ответил. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором встало лицо матери. Вся его боль, весь гнев, все отчаяние он вложил в этот единственный рывок. Из его груди вырвался низкий, гортанный рев, похожий на рык зверя. Мышцы на его спине и руках вздулись, превратившись в каменные жгуты.

Под изумленными взглядами всех присутствующих телега, весившая не одну сотню пудов, накренилась. Колесо с чавкающим звуком вышло из грязевого плена.

– Тащи! – прорычал Яромир возчикам.

Опомнившись, те с новыми силами ударили волов и налегли на повозку. Еще одно усилие, и телега, скрипя и качаясь, выехала на твердую землю.

Яромир выпрямился, тяжело дыша. Пот градом катился по его лицу. Он подобрал свой меч и вернулся к ошеломленному купцу. Шум на выгоне стих. Даже угрюмые охранники смотрели на него с невольным уважением.

– Теперь ты видел мою силу, купец, – тихо, но отчетливо сказал Яромир. – Половина цены. Решай.

Святко смотрел на него так, словно увидел призрака. Его маленькие глазки лихорадочно бегали, подсчитывая. Такая мощь за полцены… Это была не просто сделка, это был дар богов. Жадность окончательно победила.

– Идет, – наконец выдавил он, пытаясь вернуть себе важный вид. – Идет, чертенок. Но запомни: одно неверное слово, малейшее неповиновение – и я вышвырну тебя посреди леса на съедение волкам. Будешь идти с передовым дозором. Отправление с первым лучом солнца. Не опоздай.

Он протянул руку для скрепления сделки. Яромир пожал ее. Ладонь купца была мягкой и потной. И в этот момент камень в кармане Яромира стал почти ледяным. Он ясно, почти физически ощутил исходящую от купца алчность, его презрение и то, что тот видел в нем не человека, а лишь дешевый, сильный инструмент.

– Я не опоздаю, – ответил Яромир и, развернувшись, пошел прочь.

Сделка была заключена. Он продал свою силу, проглотил оскорбления. Но он получил то, что хотел. Билет в один конец, в сторону Киева. В сторону призрачной надежды. У него оставалось всего несколько часов, чтобы вернуться домой, попрощаться с матерью и шагнуть в неизвестность.

Глава 11: Последний Поцелуй

Яромир почти бежал по улицам Чернигова, возвращаясь от купца Святко. В руке он сжимал небольшой задаток – несколько медных монет, которые символизировали не богатство, а обретенный шанс. В его мыслях уже рисовался путь: Киев, потом дальше, на юг, в мифический Царьград. Он перебирал в уме слова Морены, вспоминал тяжелый взгляд воеводы, и все это сплеталось в один тугой узел решимости.

Он представлял, как войдет в дом, сядет у постели матери и расскажет ей обо всем. Расскажет, что он не сдался. Что он нашел способ. Что он отправляется в путь за ее жизнью. Он принесет ей не лекарство, но надежду – самое сильное из всех снадобий. Он хотел увидеть в ее глазах отблеск этой надежды, чтобы он согревал его в долгой и холодной дороге.

Эта картина была так ярка, так желанна, что он почти не замечал ничего вокруг. Он миновал рынок, пробежал по узким улочкам посада, его сердце стучало в унисон с быстрыми шагами.

Когда он подошел к своему дому, его сразу же охватило дурное предчувствие. Ледяное, острое, как осколок стекла под кожей. Дверь была приоткрыта. Старая соседка, Груша, которую он просил присмотреть за матерью, сидела на крыльце, закрыв лицо руками. Ее плечи тихо вздрагивали.

Мир для Яромира сузился до этой одной сцены. Гул города стих. Яркий дневной свет померк. Он замедлил шаг, а потом и вовсе остановился в нескольких шагах от крыльца, не в силах сдвинуться с места. Он уже все понял. Каждая частичка его существа кричала об этом. Но разум отказывался принимать.

– Груша? – его голос прозвучал глухо и чуждо, словно принадлежал кому-то другому.

Старуха подняла голову. Ее лицо было мокрым от слез, глаза красными и опухшими.

– Яромирушка… – прошептала она, ее голос срывался. – Я зашла к ней, чтобы дать воды… а она… она уже… Тихенько так ушла. Без мучений. Словно просто уснула.

Слова старухи доносились до него как будто сквозь толщу воды. Он не слышал их, он чувствовал. Он прошел мимо нее, не сказав ни слова, и шагнул в дом.

Тишина. В доме царила абсолютная, неестественная тишина. Больше не было слышно ни прерывистого дыхания, ни сухого кашля, ни тихого стона. Запах болезни и трав еще витал в воздухе, но он уже казался призрачным, оставшимся от прошлой жизни.

Агния лежала на своей лавке, укрытая тулупом. Все было так, как он оставил ее утром. Но она была другой. Лицо ее разгладилось. Все морщинки, прочерченные болью и страданием, исчезли. На губах застыла едва уловимая, светлая и умиротворенная улыбка, какой он не видел уже много-много месяцев. Тень, что так долго лежала на ее чертах, исчезла. Она была прекрасна в своем последнем покое. Прекрасна и безжизненна.

Он подошел ближе и осторожно, боясь потревожить этот покой, коснулся ее щеки.

Холодная.

Ее кожа была холодной. Это был не холод болезни, а окончательный, безучастный холод камня. Холод того, что уже покинуло этот мир.

Яромир опустился на колени у лавки. Вся его лихорадочная энергия, вся его решимость, вся его выстраданная надежда обратились в прах в одно мгновение. Он не закричал. Не зарыдал. Внутри него что-то оборвалось, и наступила звенящая, оглушающая пустота.

Он опоздал.

Все его труды, его унижения, его сделка с совестью и ведьмами – все было напрасно. Он бежал, боролся, карабкался вверх по отвесной скале, а на самом верху его ждала лишь пропасть. Он так боялся не успеть, что не заметил, как гонка закончилась.

Он взял ее легкую, тонкую руку, лежавшую поверх тулупа, и прижал к своей щеке. Он просидел так, на коленях, очень долго. Время остановилось. В его голове не было ни одной мысли. Лишь одна глухая, всепоглощающая боль и чувство вины. Он не спас ее. Он подвел ее.

Наконец, когда сумерки начали сгущаться за окном, он поднял голову. Он посмотрел на ее умиротворенное лицо, на слабую улыбку. Казалось, она ушла без страха, найдя наконец покой, которого так долго была лишена.

Он медленно наклонился и коснулся губами ее холодного лба. Это был его последний поцелуй. Поцелуй прощания, прощения и бесконечной любви.

И в этот самый миг он что-то понял. Та тварь, о которой говорила Морена, тот невидимый враг, который пил ее жизнь, – он больше не чувствовал его присутствия. Вместе с последним вздохом матери исчезла и та тьма, что витала в этом доме.

Яромир медленно поднялся. Пустота внутри него начала заполняться. Но не горем, а чем-то иным. Холодным, тяжелым, как застывший свинец. Его цель – спасти мать – умерла вместе с ней. Но клятва, данная самому себе, клятва найти лекарство, чтобы никто больше не страдал так, как она, – эта клятва осталась. Она стала единственным, что у него было. Единственным, что связывало его с ней, с его прошлым.

Он обвел взглядом пустую комнату, в которой прожил всю свою жизнь. Этот дом, который он так отчаянно защищал, больше не был его домом. Этот город, за который мог бы биться его отец, больше не был его городом. Цепи, которые так крепко держали его здесь – любовь и долг – разорвались.

Теперь его в Чернигове не держало ничего.

Он вышел из дома. Ночь была темной и беззвездной. Он посмотрел на дорогу, ведущую прочь из города. Она больше не была путем к спасению. Теперь это был путь изгнания. Путь в никуда. И он был готов по нему идти.

Глава 12: Обряд Прощания

На следующий день Яромир не пошел ни в кузницу, ни на глиняные отмели. Он не искал денег и не заключал сделок. Этот день принадлежал не живым, а мертвым. Он принадлежал Агнии.

Следуя древнему обычаю, который был старше стен Чернигова, он один готовил свою мать в последний путь. Соседка Груша принесла ему чистые льняные ткани и молча, оставив их на пороге, ушла, не смея нарушать таинство прощания.

Он омыл ее тело родниковой водой, которую принес в глиняном кувшине еще до рассвета. Он делал это медленно, с почти ритуальной бережностью, смывая не грязь, а следы долгой болезни и страданий. Его руки не дрожали. Его действия были выверены и полны скорбного достоинства. Он словно пытался этим последним омовением вернуть ей ту красоту, которую отняла хворь.

Затем он облачил ее в лучшую рубаху, которую она берегла для праздников, – белую, с вышитым красными нитками узором на вороте и рукавах. Узоры – символы жизни, солнца, плодородия – сейчас выглядели горькой иронией. Он расчесал ее поредевшие, тусклые волосы своим деревянным гребнем и вплел в них несколько запоздалых полевых цветов, которые нашел на лугу за городом. Он хотел, чтобы она ушла в иной мир не больной и измученной, а такой, какой она была раньше – женой дружинника, хозяйкой дома, любящей матерью.

Когда все было готово, он завернул ее тело в чистый белый саван и, перекинув через плечо топор, пошел на берег Десны. Он выбрал место вверх по течению, подальше от городских пристаней и людных мест. Здесь, на небольшой поляне, окруженной старыми ивами, он начал рубить сухостой, готовя дрова для погребального костра.

Каждый удар топора был глухим и отрывистым. Он рубил методично, без ярости, но с той же мрачной решимостью, с какой махал кузнечным молотом. Это была его последняя работа для нее. Он складывал поленья аккуратно, крест-накрест, возводя высокое, ладное ложе – кроду. Это было не просто поленницей, это был корабль, который должен был унести ее душу по огненной реке в Ирий, в светлые чертоги предков.

К закату все было готово. Солнце, огромное и багровое, коснулось края земли, окрасив небо и воду в кровавые цвета. Этот час – между светом и тьмой, между миром живых и миром мертвых – считался самым подходящим для обряда.

Пришли немногие. Воевода Борислав, оставив свои дела, пришел в простом плаще, без оружия. Его суровое лицо было непроницаемо, но в глазах стояла глубокая печаль. Пришел Влас-кузнец, хмурый и молчаливый. Он чувствовал свою вину за то, что участвовал в травле чужеземного священника, и его присутствие здесь было молчаливым извинением. Пришла старая Груша. Даже Велемудр явился из своей лесной обители, бесшумно возникнув из сумерек, как дух самого леса.

Они не говорили слов утешения. На похоронах по старому обычаю не плачут, чтобы слезы не мешали душе усопшего найти дорогу. Они просто стояли рядом, разделяя с Яромиром его горе своим молчаливым присутствием.

Яромир на руках вынес тело матери из дома и бережно уложил на вершину костра. Он положил рядом с ней ее веретено, несколько клубков пряжи и глиняный горшочек с медом – чтобы в ином мире у нее было чем заняться и чем угостить встретивших ее предков.

Затем он взял в руки два куска сухого дерева и кремень. Он не стал пользоваться огнивом из кузницы. Огонь для кроды должен быть живым, чистым, добытым трением.

В наступившей тишине был слышен лишь скрип дерева и его тяжелое дыхание. Наконец, от трения вспыхнул крохотный, неуверенный огонек. Яромир бережно раздул его, поднес к сухому мху, и вот уже маленький язычок пламени перекинулся на просмоленную лучину.

С факелом в руке он обошел костер, поджигая его с четырех сторон света. Сухое дерево занялось мгновенно. Сначала с тихим треском, потом все громче и яростнее. Пламя взметнулось к темнеющему небу, жадное, рыжее, уносящее вверх клубы дыма и искр.

Яромир стоял перед этим огненным столпом, и жар обжигал его лицо. Он смотрел, как огонь поглощает деревянное ложе, как рушатся почерневшие бревна, как исчезает в ревущем пламени то, что еще вчера было его матерью. Огонь очищал. Он сжигал не только плоть, но и болезнь, страдания, горести земной жизни.