Цитаты из книг автора «Алексей Иванов»

Владимир Шахрин, тогда – депутат райсовета и активист МЖК

А его именем названа школа искусств в городе Верхняя Тура – о!

Спасибо Иннокентию Шеремету – это он указал дорогу в Екатеринбург.

консьюмеризма. В общем, он ненавидел всё, что может оказаться «скованным

реинкарнируется переводами культовых романов Джеймса Балларда, Ирвина Уэлша, Брета Истона Эллиса, Фредерика Бегбедера, Клайва Льюиса. Одной из лучших своих вещей он считал перевод «Бойцовского клуба» Чака Паланика. Одна

Кто сказал, что я неудачник? Мне выпала главная удача в жизни. Я могу быть счастлив, когда мне горько. – Эх, Виктор Сергеевич… – говорит Маша. – Так хорошо просто сидеть с вами, просто смотреть на огонь… Так бы с самого начала, каждый вечер… – В голосе Маши тоска. – А вы всегда пьяный, орёте, гадости говорите, глупости всякие делаете, с пацанами паясничаете, анекдоты рассказываете… Вам надо держать себя в руках, быть нормальным человеком… Всем же от этого лучше – и вам, и окружающим… Маша не добавляет «и мне». А я вдруг вспоминаю однажды прозвучавшую тютинскую фразу. – Маша, – устало отвечаю я. – Я старше тебя. Я больше перетерпел. Я опытнее. В конце концов, я твой учитель. Но ведь я не учу тебя жить… Маша встаёт и молча уходит в палатку. Я остаюсь у костра один.

Маша медлит, а потом идёт ко мне. Я чувствую, что словно бы лёд скользит под моими ногами, и я проваливаюсь в любовь, как в полынью. Я обнимаю Машу и целую её. В холоде вселенной, где погас последний уголёк моей сигареты, я чувствую тепло Машиного тела под одеждой, тепло её волос, её губ. Я расстёгиваю ремень её джинсов и оголяю её бёдра – такие неожиданно горячие. Я тяну Машу вниз, и она поддаётся. Я чувствую, что сейчас возьму её – прямо на сырой земле, в воде, на дне морском. Но Маша вдруг легко уходит из моих рук и поднимается, отстраняясь. – Нет, – устало говорит она. – Нет. Никогда. Она отворачивается и, застёгиваясь на ходу, идёт в лес. Мир качается в моих глазах, как корабль. Качаются огромные колокола елей, и звёзды – как искры отзвеневшего набата. Я иду к костру.

Похмелье, плохая погода – они не только в моём теле, не только в природе. Они в душе моей. Это у души трясутся руки и подгибаются ноги. Это у неё мутно в голове и её тошнит. Это в ней идёт дождь и холод лижет кости. А сам я – это много раз порванная и много раз связанная, истрёпанная и ветхая верёвка воли. И мне стыдно, что вчера эта верёвка снова лопнула. Мне стыдно перед Машей, что я вчера распустил руки. Ведь она девочка, ещё почти ребенок, а я вдвое старше неё и вдесятеро искушённее, в сто раз равнодушнее и в тысячу раз хитрее. Для неё, примерной ученицы, я не парень, не ухажёр. Я – учитель. А на самом деле я – скот. Я могу добиться от неё всего. Это несложно. Но что я дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, который я допёр даже сюда?.. Куда я лезу? Маша, прости меня…

Я просто хочу жить как святой. – Это что ж, не трахаться ни с кем? – напрямик спросила Ветка. – Нет, не то… – с досадой сказал Служкин. – Так святые же не трахались. – Дура. Не трахались монахи, а не все святые были монахами. Я и имею в виду такого святого. Так сказать, современного, в миру… Я для себя так определяю святость: это когда ты никому не являешься залогом счастья и когда тебе никто не является залогом счастья, но чтобы ты любил людей и люди тебя любили тоже. Совершенная любовь, понимаешь? Совершенная любовь изгоняет страх. Библия.

Насколько я знаю, педагогические приёмы Виктора Сергеевича довольно далеки от традиционных. К песням, которые он исполнял на уроках в первой четверти… – тут смех прокатился по учителям, – …в третьей добавляются ещё и массовые прогулы, инициируемые учителем, катания с горок вместо экскурсий, в которых Виктор Сергеевич участвует наравне с учениками, и многое другое. Сама я лично видела Виктора Сергеевича вместе с учениками влезающим с улицы в окно своего кабинета на втором этаже, а на моё замечание он в присутствии всего класса отреагировал с таким пренебрежением, которое граничит с хамством… Угроза раскатывала Служкина в блин ещё с четверть часа. – Итак, Виктор Сергеевич, – закруглилась она, – четвёртая четверть для вас становится решающей. В это время мы формируем педколлектив для работы в следующем году, и я не исключаю, что наш коллектив отнесётся к вашей попытке занять в нём место не очень одобрительно. Впрочем, всё зависит от вас. Разгромом Служкина педсовет и закончился.