— Это именно Анделион предложил ударить по Камарилье, когда она меньше всего этого ждала, — во время их подлого нападения на сородичей-ассамитов в крепости Аламут!

С этим он, конечно, преувеличил. Ассамиты давно напрашивались на хорошую взбучку. Их убийства сородичей по всему миру давно сидели в печёнках у каинитов. Тот, кто убивает исподтишка, как эти сарацины, должен быть готов, что и на него также могут напасть.

— Наши братья сражались до последнего, но Анделион был подло убит вот этим, — архиепископ простёр ко мне руку, — вот этим вот камарильским прислужником! Именно подло! Метательными ножами издалека, хотя Анделион и предоставил ему право на честный поединок на мечах!

Опять лукавит! Мы договаривались на «сталь против стали», а не на мечах. К тому же Анделион приказал своим телохранителям убить меня в случае моей победы. Если бы войска Камарильи задержались хоть на мгновение, я бы погиб в окружении этих ласомбр.

— Но сейчас все увидят мощь Шабаша! — Голос архиепископа звенел, проникая мне прямо в мозг. — Ты пытался убить нашего лучшего палача, нашу мощь и гордость, также подло из арбалета с расстояния, но мы раскусили коварные замыслы Камарильи. Более того, мы предоставим тебе эту возможность! Но в честном поединке, без твоих ножей и арбалета. Здесь и сейчас!

Толпа взревела и заулюлюкала! Даже цимици оживились. Честный поединок? Я против Сендерликса Гигантуса? Что надо сделать, чтобы такой поединок был честным? Наверное, связать Гигантуса цепями и вбить ему в сердце осиновый кол! Похоже, оружия мне не дадут. Я лихорадочно озирался вокруг. Стоп! Арена устлана речным песком, возможно с берегов Сены. Кажется, его недостаточно хорошо просеяли. Я увидел на четверть выступающий из песка круглый галечный камень. Если неожиданно подобраться к нему и метнуть во врага, может быть, удастся… О чём это я? Сендерликс не воробей, чтобы его можно было сбить камнем!

— Встречай свою смерть! — Голос архиепископа впивался мне в мозг как шило. — Встречай палача Шабаша!

Зрители на трибунах разразились овациями и зарукоплескали. Потом все стихли. Я снова, как тогда на крыше часовни, почувствовал его приближение. Ощущение приближения незримой силы. В противоположном от меня проёме — выходе на арену — появился гигантский силуэт. Сендерликс шёл не торопясь. От него ко мне шла как бы приливная волна, словно двигалась сама стихия. Пламя свечей и светильников заколебалось. Даже искушённые в таких зрелищах ласомбры и цимици притихли на трибунах. Я ощутил дрожь во всём теле. Выберусь ли я отсюда?

Палач ступил на песок арены, показавшись во всей красе. Высокий, белокожий гигант. Обнажённый по пояс, в штанах из чёрной кожи и тяжёлых сапогах, доходивших до середины икр. Валуны мышц перекатывались под кожей как у гигантского питона. Светлые, почти белые волосы очень коротко подстрижены, из-за чего практически стоят торчком. Светло-голубые глаза смотрят как бы поверх всего, в никуда. Абсолютно спокойное, каменное лицо с правильными чертами северного европейца. Совершенно отрешённый и невозмутимый вид. Это всё как будто не существовало для него. Этот гигант в одиночку отправил в небытие двух брух в той деревне ещё до обращения. А после он приобрёл мощь, не сравнимую с силой ни одного из сородичей клана Бруха, да и любого другого тоже, и Стремительность, превышающую способности сородичей, познавших все аспекты нашего бытия. Если представить, что эта разрушительная мощь способна двигаться со скоростью, ускользающей от восприятия, становится понятно, почему элитная охрана тремеров и малкавианцев не спасла своих примагенов.

— Убей его, палач! — Архиепископ был единственным, кто нарушил установившуюся тишину.

Входы на арену закрылись дубовыми дверями. А палач, всё так же глядя куда-то поверх голов и одновременно в никуда, не спеша направился ко мне. Я не входил в состояние стремительности, но время как будто замедлилось. Каждый шаг палача был как удар молотка по гвоздю в крышке моего гроба. Надо что-то делать.

— Сендерликс, я… — я закашлялся. — Сендерликс, те брухи, что сожгли твою деревню, не состояли в Камарилье. Они были преступниками, поставленными вне закона и людьми, и сородичами.

В толпе зрителей издевательски засмеялись: испугавшийся камарильский тореадор пытается купить себе дополнительные мгновения жизни. Палач всё так же не торопясь шёл ко мне. Ну ещё бы! Ему уже давно безразлично, кем были те брухи. Он с ними уже поквитался. Всё это осталось для него в прошлом.

— Сендерликс, — он был уже в десятке шагов от меня, — Сендерликс, твоя младшая сестра не погибла в сгоревшей деревне.

Палач словно наткнулся на невидимую стену. Выражение его лица так и осталось невозмутимым. Он просто остановился. Уже кое-что! А вот шабашевцы на трибунах заволновались.

— Что он там мелет? В чём дело? — раздались выкрики зрителей.

— Шабаш тебя обманул, сказав, что она мертва, когда вербовал тебя, — продолжал я. — Если бы ты не поверил им и порылся под рухнувшими обломками сгоревшего дома, то нашёл бы её невредимой. Сейчас она жива, здорова и находится под защитой Камарильи. Мы сказали ей, что тебя ранили во время нападения, а сейчас лечишься в монастыре святого Луки и пока не выздоровел окончательно, чтобы прийти к ней, а ей к тебе нельзя, поскольку в монастыре строжайший устав, не допускающий на его территорию женщин.

Архиепископ беспокойно оглянулся. Что-то начинало идти не по плану. Вцепившись в перила балкона, он закричал Сендерликсу:

— Не слушай его, палач! — его лицо исказилось. — Камарильская тварь будет изворачиваться как угодно и говорить всё, что придумает, лишь бы купить себе жизнь! Не забывай, что он пытался подло пристрелить тебя из арбалета!

— Это неправда, Сендерликс. — Я наконец-то сказал то, что давно хотел. — Я всего лишь пытался вывести из строя твоего наблюдателя-ласомбру, который бы помешал поговорить с тобой.

Шабашевцы на трибунах заволновались ещё больше. Было от чего! Если я говорю правду, то палач не просто не будет меня убивать, а захочет выяснить больше о своей сестре. С другой стороны, в планы Шабаша не входило оставлять меня живым. Более того, архиепископ Шабаша решил устроить мою показательную казнь. Если сейчас отложить её для того, чтобы допросить меня, другие шабашевцы воспримут это как слабость своего руководителя. Вместе с тем палач понимал, что Шабаш наверняка не допустит нахождения такого рычага на своего лучшего убийцу в руках Камарильи. Представить же свою младшую сестрёнку в рядах этих безумных ублюдков палач тоже не мог, да и не позволил бы такому случиться. Оставался только один вопрос: кто же всё-таки врёт — я или Шабаш? Неожиданно Сендерликс заговорил.

— Когда она спрашивала обо мне, — его голос был очень низким и, казалось, заполнил собой всё пространство от пола до потолка всей залы, — как она называла меня?

Гробовая тишина воцарилась на трибунах. От того, как я отвечу (и смогу ли вообще ответить), зависело, кто же всё-таки говорит правду — я или Шабаш.

С моих губ сорвалось одно слово:

— Инсоленти.

Оно произвело эффект, превышающий взрыв порохового склада! Время сорвалось с застывшей точки и понеслось вскачь как взбесившийся конь.

— Убейте их! — завизжал архиепископ со своего балкона.

Щупальца теней взвились над ареной, где стояли Сендерликс и я. Я знал, что Сендерликс быстр, но не подозревал, что настолько. На месте, где он только что был, разорвался и схлопнулся воздух. От толчка меня отнесло чуть ли не на край арены. Тени упали на то место, где мы находились. Сендерликс же просто размазался в воздухе как мерцающая молния. Великан внезапно очутился посередине трибун. Ласомбры, цимици и все, кто попадался ему под руку, разлетались в стороны как тряпичные куклы. Вопли шабашевцев и треск ломающихся костей заполнили всё пространство залы.

Про меня как будто забыли. Всё оружие шабашевцев повернулось против их бывшего палача. Я подобрал давно приглянувшийся мне булыжник из песка и, войдя в состояние стремительности, бросился к той троице, что схватила меня на крыше часовни и у которой сейчас находилось всё моё оружие. Они как раз вскакивали со своих мест, глядя на разбушевавшегося Сендерликса. Дюк, увидев меня, потянул с пояса метательные ножи, очевидно намереваясь ими воспользоваться. На атаку тенями у него не было времени. Я метнул камень. Тот с хрустом ударился в лоб ласомбре. Его глаза закатились, и он свалился на пол. Мрачный тип с моим арбалетом отпрыгнул в сторону, срывая оружие со спины, а Буффон выдернул из ножен мои мечи. Вернее, попытался! Как я и ожидал, его руки оказались коротки для такого действа с неподогнанной по размеру перевязью. Он на секунду замешкался. Я, подскочив к нему, схватил его за руки, сжимавшие эфесы мечей, и что было силы въехал ему головой в лицо. Он на мгновение замер. Я завершил начатое им движение, вытянув до конца мечи из ножен, и скрестил свои руки, держа клинки горизонтально обратным хватом. Голова Буффона, словно срезанная гигантскими ножницами, слетела с плеч и покатилась, рассыпаясь в пыль, как и тело. Мрачный тип дёргал спусковой крючок арбалета, но бельт к его удивлению так и не летел в меня.

— Специальный заказ, — пояснил я. — Нажимай сколько хочешь, но если не отодвинешь вон тот рычажок…

Тот ошалело глянул вниз. Я, оказавшись рядом с ним, взмахнул клинками. На его животе и горле появилось два глубоких разреза, и он, захлёбываясь кровью, покатился по полу. Я схватил арбалет и сорвал с бьющегося в конвульсиях мрачного типа колчан с бельтами. Отодвинув рычажок, про который говорил, взглянул на трибуны. Зрителей там осталось едва ли половина, да и те стремительно уменьшались в количестве.

Сендерликс метался среди шабашевцев как бешеный тигр в клетке с мартышками. Все, кто попадался ему под руки, отлетали, разорванные на части, и рассыпались в пепел. Один здоровенный цимици, достав откуда-то огромный двуручный эспадон, попытался разрубить Сендерликса, ударив мечом сверху. Гигантус сделал движение, как будто хлопнул в ладоши. Эспадон разлетелся на куски. Скрестившиеся в результате этого движения руки Гигантуса также молниеносно двинулись обратно. Вырванное горло цимици полетело в одну сторону, а челюсть — в другую. Всё это заняло не более мгновения. Двое ласомбр с изящными мечами попытались ударить гиганта с двух сторон. Он легко поймал их мечи за плоскости клинков и переломил их посередине. Его руки с оставшимися в них обломками клинков сделали быстрое движение, и срезанные головы ласомбр рассыпались в пепел. Он как будто исчезал в одном месте трибун и появлялся в другом. Там, где он возникал, оставался лишь прах шабашевцев. Он кружил по трибунам как неумолимый рок. Шабашевцы ничего не могли ему противопоставить. Он уворачивался от их теней так легко, будто сам их направлял в сторону от себя. Ласомбры и цимици не успевали ни защититься, ни тем более убежать. Вся ячейка Шабаша здесь, в Париже, погибала сейчас прямо на моих глазах.

Архиепископ, делавший на своём балконе что-то с тьмой, материализовал в своих руках нечто вроде копья из тьмы, очевидно собираясь запустить им в Сендерликса. Я прижал приклад арбалета к щеке и выстрелил в него. Всё же он был действительно не неуклюж и совсем не немощен. Прекратив манипуляции с тьмой, он отбил мой бельт рукой. Но этой заминки хватило, чтобы Сендерликс обратил на него внимание. Бешено вскинув голову, он зафиксировал архиепископа, словно составив его мгновенный портрет. Проносясь по трибунам, Гигантус со скоростью, во сто крат превышающей скорость стрелы, разогнался так, что просто побежал по стене как по полу. Оттолкнувшись ногами от стены, он взлетел на балкон и также быстро помчался по перилам с ловкостью ярмарочного акробата, немыслимой для такого гиганта, но, кстати, вполне мыслимой для сородича-брухи. Архиепископ всё же не растерялся и стал снова собирать тьму. На уровне его груди возник щит из тени, который стал увеличиваться и расширяться. Через такой щит не проникнет ни стрела и вообще ничего. Хех, кроме Сендерликса! Бывший палач Шабаша спрыгнул с перил и, упав на спину, проехал по полу, успев проскользнуть под ещё не достигшим пола нижним краем щита теней. Я даже со своего места услышал жуткий хруст выбитых ногами Сендерликса коленных чашечек архиепископа, который, закричав от ужаса, стал падать вперёд на лежащего на полу Сендерликса. Тот взмахнул руками и просто оторвал архиепископу Гуго Парижскому голову, словно тряпичной кукле. Верховный правитель Шабаша в Париже перестал существовать.

Сендерликс вскочил на ноги. На арене и на трибунах больше не осталось ни одного шабашевца.

— Опрокидывай светильники и выплёскивай масло! — крикнул я ему. — Надо спалить это осиное гнездо!

Он вихрем прошёлся по зале, срывая факелы и светильники и бросая их на пол. Масло вспыхнуло, разливаясь по полу. Вскоре все занавесы, драпировки и всё, что могло гореть, вспыхнуло. Огонь стал быстро распространяться по всему замку, начиная с этого подвала. Выход наверх через трибуны был перекрыт. А уйти с арены можно было только через закрытые дубовые двери. Я начал присматриваться к запорному механизму этих дверей, думая, как их открыть. На песок арены с трибун спрыгнул гигант. Проследив за моим взглядом, он подбежал к дубовой двери и как будто бы небрежно и легко ударил по ней ногой. Металлические скрепы двери выгнулись и отлетели, а толстые дубовые доски разлетелись в щепки, открыв проход в подземелье.

— Следуй за мной, — сказал он и бросился по узким коридорам. Я, на ходу цепляя на себя перевязь с мечами и ножами, бросился за ним, закинув за спину арбалет. Какое-то время, пропетляв по подземельям, мы через какой-то узкий выход выбрались под ночное небо недалеко от замка. Из его окон вырвалось пламя, а из дверей выбегали насмерть перепуганные слуги. Это логово Шабаша ещё не скоро приведут в подходящий для существования вид.

Я смотрел на пожар, а из незатянувшейся раны на голове сочилась кровь. Сендерликс же выглядел так, словно только что проснулся после дневной спячки. По-прежнему невозмутимый и спокойный как сама смерть. По его виду невозможно было сказать, что он только что уничтожил целую структурную единицу Шабаша в этой местности.

— Что теперь? — Его голос был таким же безмятежным, как и когда он впервые заговорил со мной.

— Теперь? — Я продолжал смотреть на пожар. — Ты пойдёшь к своей сестре. Она работает на кухне у нашего гуля барона Себастьяна Де Гоша в его замке в ночи пути к югу от Парижа. Живёт там же, в пристрое для слуг. Барон знает, что если не будет обращаться с ней хорошо, то расстанется с жизнью. Я же отправлюсь к князю с докладом.

— А что потом?

— Потом? — Я улыбнулся. Сендерликс задавал правильные вопросы, на которые было приятно отвечать. — Потом приходи ко мне, и подумаем, как сделать так, чтобы Шабаш не вспомнил больше ни о тебе, ни о твоей сестре.

— Как тебя найти?

— Спроси Леонарда Сен-Клера в любой церкви на острове Ситэ.

— В церкви? — Сендерликс впервые за всё время выразил хоть какие-то эмоции, удивлённо приподняв бровь. — Чем ты занимаешься в промежутках между уничтожением Шабаша?

— Если честно, вначале я просто хотел поговорить только с тобой, для чего и поджидал тебя на крыше часовни. Идея расправиться с твоей помощью с Шабашем в Париже возникла, когда я заметил за собой слежку Буффона и его товарищей. Но если тебе интересно, то я занимаюсь настройкой и ремонтом церковных органов.

Сендерликс хлопнул себя правым кулаком по левой стороне груди и растворился в ночи. Я улыбнулся. Этот жест у викингов означал уважение.