Глава 3. Друг

Я сидел на верхушке часовни на окраине Парижа, скрестив ноги, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрел на звёзды. Ночной город почти не издавал никаких звуков. Изредка гавкали собаки, где-то вдалеке слышался смех пьяных школяров.

Поперёк моих колен лежало настоящее произведение искусства. Вы знаете, что такое тяжёлый двухфутовый арбалет? Это оперённая смерть, пробивающая доспех с расстояния в пятьдесят шагов. С одним из таких я пристроился на верхушке часовни Святого Марка на восточной окраине.

Арбалет, который я держал в руках, сделали лучшие мастера Оружейного квартала по специальному заказу. Дуга из стального прута и дубовое ложе были не только красивыми, но и необыкновенно эффективными. Арбалетные дуги редко бывают полностью железными. Обычно они деревянные или композитные, так как стальная дуга должна быть полностью без каверн и свободна от вредных примесей, иначе может сломаться в любой, как правило, самый неподходящий момент. Дуга моего арбалета была как раз такая — совершенно безупречная: упругая, свободная от вредных примесей, способная к многократному сгибанию. Пеньковая тетива — совершенно новёхонькая. Ложе из дуба лично мной украшено серебряными узорами. Осиновый бельт с искусно вделанным в него стальным сердечником с одной стороны был украшен латунным оперением, с другой — четырёхгранным бронебойным наконечником. Человека, не подозревавшего о существовании сородичей, смутило бы отсутствие крюка и стремени, ворота либо иного другого устройства для натяжения тетивы, но сила сородича позволяла мне натягивать тетиву руками.

Поставьте в пятидесяти шагах от меня рыцаря и дайте мне в руки эту игрушку. И неважно — сородич это или человек — он будет выведен из строя быстрее, чем успеет моргнуть глазом.

Однако тот, кого я поджидал сейчас, во сто крат опаснее любого рыцаря в пластинчатом доспехе, если этот рыцарь — сородич, и в тысячу, если это человек. Я опасался, что мне не хватит и десяти таких арбалетов, но у меня был приказ князя, который надо было выполнить. Да, приказ… Я вспоминал последний разговор с князем…

— Ты хорошо показал себя в битве под Аламутом, Леонард! — Князь сидел на небольшом резном троне, украшенном слоновой костью и драгоценными камнями. Я различал мастерски огранённые сапфиры и бриллианты, а также яшму, и, кажется, хризолит.

— Позвольте возразить, мессир, но я ничего не сделал! — Нельзя же было просто согласиться. — Если бы не Александр Дракон, удачно расположивший войска перед битвой, и слаженные действия кланов на поле боя, то всё могло бы сложиться иначе!

— Не принижай своих заслуг, Леонард! А как же убийство лидера войск Шабаша Анделиона Афинского?

— Я всего лишь защищал свою жизнь, мессир. — Чистейшая правда! — Это сделал бы любой на моём месте!

— А как же то, что именно ты организовал возможность подобраться к нему, виртуозно командуя войсками Камарильи?

— Прошу прощения, мессир, но я не командовал, а лишь говорил то, что на тот момент казалось мне самым разумным, и все это понимали!

— Леонард, ты не понимаешь! — Князь улыбнулся. — Легко командовать, когда облечён властью, как Александр Дракон, которому достаточно было просто приказать, не объясняя ничего. Ослушаться его было нельзя, и все это понимали. Ты же оказался в сложном положении. Сородич, клан которого отказался участвовать в битве. Не правая рука князя, как Александр, а лишь один из его свиты! И к тому же, прости, но твой клан не отличается хорошими бойцовскими качествами, которые обычно и уважаются простыми солдатами в бою.

— Я понимаю, мессир.

Не к добру все эти комплименты князя!

— Ты, наверное, сейчас думаешь, что не к добру я говорю столько хорошего про тебя?

— Хм, — клянусь, я смешался. — Да, мессир!

— Ты прав, Леонард. У меня есть кое-какое задание для тебя.

— Чем могу быть полезен, мессир?

Вот теперь проясняется, к чему всё шло!

— Во-первых, как тебе твоя новая работа?

— Благодарю, мессир, это то, что я всегда хотел.

Слава Каину, тут мне не нужно ничего придумывать и изворачиваться!

— Во-вторых, ты слышал про убийства примагенов кланов Тремер и Малкавиан?

— Да, конечно, мессир! Это у всех на слуху!

Святое небо Еноха! Я знал, что задания князя сложные, но не до такой же степени!

— Не пугайся, убийца уже известен. — Да что такое! Он что, читает мои мысли? — Это новый палач Шабаша здесь, в Париже. Его зовут Сендерликс Гигантус. Знакомо?

Сендерликс Гигантус… Что-то знакомое… У меня в голове всплыло одно дело, которое я расследовал полгода назад по приказу князя. Разорение приморской деревни на берегу Нормандии мятежными брухами. Жители этой деревни отказались платить дань разбойникам-брухам, и те просто стёрли её с лица земли. Всех жителей убили, а дома сожгли. Один из жителей, простой рыбак — молодой парень лет двадцати, необычайно высокого роста, крепкого телосложения и невероятно сильный физически, — смог оказать достойный отпор, но был схвачен и обращён брухами для пополнения своих рядов. На беду брухов, по какой-то странной случайности, на эту же деревню напал отряд Шабаша. Брухи вступили в бой, но стали проигрывать и бежали, бросив всё награбленное. Вожак Шабаша, обнаружив среди горящих зданий едва-едва обратившегося Сендерликса, оказался на редкость сообразительным и сумел завербовать беднягу в Шабаш. Тогда это было просто! Достаточно было объяснить, что брухи состоят в Камарилье, а Шабаш с ней борется. Этого хватило, чтобы Гигантус без раздумий пополнил ряды Шабаша. Бруха-отступник, то есть бруха на стороне Шабаша! Хуже не придумаешь! Но всё же было кое-что и похуже. После обращения с Сендерликсом случилось что-то странное. То ли он оказался каким-то особым сородичем после обращения (что вряд ли), то ли в нём проснулась родовая память его предков-норманнов, отъявленных морских разбойников. Он, никогда раньше не обучавшийся искусству боя, стал в одиночку валить направо и налево самых отчаянных вояк Камарильи в любом количестве за один раз. Он стал идеальным оружием Шабаша. Брухи, сжегшие его деревню, поплатились первыми. Просто однажды в их убежище — избушке на окраине леса — появился Сендерликс. В живых не осталось никого! Спятивший от страха крестьянин всё же поведал, что огромный гигант просто хватал брух одного за другим и разрывал их на части. Не пользуясь оружием, он либо использовал для убийства всё, что попадалось под руку, либо просто разбивал кулаками головы.

— Так вот почему всё выглядело так, словно на месте убийств примагенов бушевал ураган? — Я наконец-то включил запоздавшее соображение.

— Именно так, Леонард! — Князь тем не менее был доволен, что я догадался. — Он просто прошёл сквозь их охрану как впавший в бешенство африканский слон.

— И что же вы хотите от меня?

Я начинал подозревать самое худшее.

— Я хочу, чтобы подобных убийств в Камарилье больше не было! — Князь стал спокойным и холодным как сама смерть.

— Простите, мессир! — Мне стало не по себе. — Но это работа для вашего шерифа! Он, кстати, у вас из клана Гангрел, которые вечно враждуют с брухами и являются единственными равными им в рукопашном бою соперниками. Мне, тореадору, не справиться с этим великаном!

— Смею тебя заверить, Леонард, мой шериф тоже не справится, но у тебя в отличие от него есть мозги.

По мне как будто прошлась горная лавина. Задание было чистейшим самоубийством. К тому же для сородича моего клана. Я не гангрел и не бруха, славящиеся своим превосходством в рукопашном бою. И даже не заносчивый тремер, опасный на расстоянии своей тауматургией. Не осторожный носферату, могущий прокрасться куда угодно невидимым и перерезать горло так, что жертва даже не успеет ничего заметить.

— Сколько у меня есть времени? — В моём горле першило, как будто я наглотался песка.

— Чем быстрее, тем лучше, Леонард.

Чем быстрее, тем лучше… Я сидел на верхушке часовни Святого Марка, сжимал в руках арбалет и… начинал ощущать присутствие сородича. Это он! Там внизу вышел из своего убежища. Я уже наблюдал раньше, как он выходит со своим провожатым из Шабаша — низкоранговым ласомброй, приставленным приглядывать за Сендерликсом. Всё же в Шабаше не доверяли новичкам даже с такими талантами, как у Гигантуса. Я наблюдал за этими выходами четверо ночей. Сегодняшняя должна решить всё. Я опустил ложе арбалета на парапет и поверх прицела посмотрел на идущего по улице палача Шабаша. Прижался щекой к прикладу и мысленно слился со своим оружием. Весь мир вокруг меня остановился. Был только я, моя цель и мой арбалет. Бельт полетит туда, куда я захочу. Иначе быть просто не может. Сейчас гуль Камарильи взорвёт пороховую бочку в конце улицы. Это на мгновение отвлечёт внимание палача и его провожатого и даст мне время выпустить бельт без опаски, что он будет отбит или цель увернётся. Песочные часы, стоящие на парапете, неумолимо отсчитывали время до взрыва. Вот упала последняя крупица песка. Итак… Прошло мгновение, другое… Гуль не взрывал бочку, хотя у него были точно такие же часики. В чём дело?

— Так-так, камарильская крыса решила попытаться убрать нашего лучшего палача? — Голос, раздавшийся сзади, был тихим, но прогремел для меня как гром среди ясного неба. Мне конец!

Оборачиваться не было смысла. Их наверняка там целая шайка. Если меня так ловко выследили, значит, хорошо подготовились. Не выпуская из рук арбалета, я перекувыркнулся через парапет на мостовую. Возможно, я разобьюсь, но лучше хоть какой-то шанс, чем попасть в лапы к Шабашу. Не успев даже перекувыркнуться через парапет, я в то же мгновение оказался окутан щупальцами теней и приподнят над парапетом на высоту человеческого роста. Мои кости затрещали, сдавленные тьмой; тупая боль пронзила тело, но наконец-то я их разглядел. Разномастная шайка из трёх сородичей-ласомбр, которые держали меня тенями, и пятерых гулей с арбалетами.

— Что, камрилец, решил взлететь? — Ласомбра в центре этой шайки, расфуфыренный в какие-то фиглярские одежды, был приземистым, смуглокожим и, очевидно, главным здесь. — Или просто потерял разум от ужаса?

Гули тем временем обезоружили меня, сняв перевязь с двумя клинками и передав говорящему со мной ласомбре. Тот причмокнул, увидев мои мечи восточной ковки, и, не колеблясь, прицепил их на себя. Причём сделал это совершенно по-идиотски, не подогнав ремни по фигуре и росту. Если он захочет вытянуть клинки из ножен быстро, то обнаружит, что длина его рук не позволяет полностью этого сделать. Арбалет достался мрачному ласомбре справа от фигляра.

— Нет, Буффон, — сказал ласомбра слева от расфуфыренного, высокий тощий субъект, похожий на гробовщика, цепляя к своему поясу мои метательные ножи. — Он решил испытать судьбу и узнать, выживет ли он, упав на землю отсюда.

— Что ж, Дюк, — усмехнулся Буффон. — Предоставим ему эту возможность!

Окружающие меня негодяи издевательски засмеялись, а я, всё ещё спеленатый тенями, полетел вниз. Последнее, что я запомнил: летящая на меня земля и жуткий удар, потрясший всё моё существо.

Я пришёл в себя в замкнутом пространстве какого-то каменного мешка. Света не было вообще. Но я, войдя на мгновение в состояние прорицания, понял, что смотреть и не на что. Каменные стены, потолок, низкая дверь. Руки были скованы металлическими кандалами, которые не разоврать даже сородичу. Левая часть туловища и голова болели невероятно. Сородичи ощущают боль приглушённо, но я, очевидно, исключение, так как чувствовал, будто в меня вкручивают раскалённые гвозди. Левая половина лица повреждена: кожа частично содрана, всё покрыто коркой крови.

Я скрестил ноги, сев по-турецки, и прислонился спиной к стене. Стоять во весь рост здесь всё равно было невозможно. Попытавшись сконцентрироваться, почувствовал, что прошло около суток, возможно чуть меньше, со времени моего захвата той шайкой, или, как они себя называют, стаей. Трое-четверо сородичей Шабаша, пьющих в небольших количествах кровь друг друга, связывают себя таким ритуалом братания. По тому, как они ловко меня спеленали, можно было сделать вывод, что они тщательно готовились к моей поимке. Чёрт подери! Да что гадать! Наверное, все четыре дня, что я выслеживал палача. Не знаю, сколько прошло времени, но дверь моей темницы наконец-то открылась. Двое здоровяков-гулей выволокли меня в низкий и мрачный коридор с коптящими факелами на стенах. За ними присматривал сородич с настолько изменённой внешностью, что напоминал кучу костей и мышц, непонятно как перемешанных друг с другом. Цимици!

Меня поволокли по коридорам. Через какое-то время я услышал шум толпы. Повеяло ветерком. Впереди ожидалось большое скопление людей и… арена! Да, самая настоящая, как в римском Колизее. Причём всё это было не на открытом пространстве, а в каком-то гигантском подвале. Подземелье большого замка. За то время, что я провёл в забытьи, меня могли дотащить только до одного подобного места. Замок гуля Шабаша барона Ги в полулье от Парижа. Давно пора было выжечь это осиное гнездо! Но подобраться к нему было сложно. Шабашевские прознатчики доложили бы о приближении отряда Камарильи. Шабаш либо скрылся бы отсюда, либо оказал бы упорный отпор, перебив множество наших.

Около входа на арену с меня сняли кандалы. Всё понятно! Какие ещё развлечения больше бы подошли знати Шабаша, чем лицезрение гладиаторских боёв? Меня вытолкнули на арену, и я на мгновение прищурился. По стенам были факелы и масляные светильники. Под потолком подвала весело множество люстр со свечами. Столько я ещё не видел. Более того, потолок и верхняя часть стен были забраны отполированным железом, отражавшим свет. На трибунах был весь состав аристократии Шабаша в этой местности. Ласомбры в вычурных одеяниях, их гули, прислуга и несколько цимици, скучавших на своих местах. Разумеется, их эксперименты с дисциплиной Изменчивости, она же — Власть над плотью, во сто крат превышали по зрелищности и ужасу то, что должно было произойти здесь на арене. Поэтому сейчас они просто откровенно зевали, лениво переговариваясь друг с другом. В первом ряду, совсем рядом с входом на арену, я увидел знакомую троицу: Буффон, Дюк и мрачный тип. Буффон так и не подогнал перевязь с моими мечами по своему размеру. Мой арбалет висел за спиной у мрачного. Метательные ножи — на поясе у Дюка.

С моим появлением все оживились, стали показывать на меня и смеяться. В мою сторону полетели насмешки и оскорбления. На самом почётном месте, чуть ли не под потолком, на красивом троне сидел сам архиепископ Шабаша Гуго Парижский. Просторные кроваво-красные одежды прекрасно подходили к его серебряным волосам и смуглой коже. Он был обращён уже в зрелом возрасте, но совершенно не выглядел немощным стариком! Царственная осанка и смуглая кожа явно указывали на его принадлежность к знати. Было известно, что до обращения он был инквизитором в Испании и сейчас находился как нельзя более на своём месте, возглавляя Шабаш в этом регионе Франции. Воздев руки, как кардинал над паствой, он успокоил толпу.

— Братья и дети мои! — Его зычный голос эхом отдался под потолком этого обширного подвала. — Сегодня у нас важный гость! Вы все помните моего епископа Анделиона Афинского! Не было более преданного нашему делу сородича и более талантливого руководителя. Моя правая рука! И этим всё сказано!

Сидящие на трибунах зрители стали перешёптываться, указывая на меня. Архиепископ тем временем продолжал подогревать любопытство толпы.