— Я думала тогда... умру, — осторожно кивнула Элайза, уже понимая к чему клонит подруга.

— Я знаю, — тихо сказала та. — Я видела.

Элайза сидела прямо, не сутулясь, будто готовилась слушать приговор. Пальцы сжимали край подлокотника.

— Ты заметила, что мне хуже? — тихо спросила девочка. — Я чувствую, что мне мало одной порции, но если я выпиваю больше, лучше не становится.

Аня с трудом сглотнула.

— Если продолжишь пить это лекарство — ты умрёшь, — продолжила девушка спокойно, почти холодно. — Не завтра. Не через месяц. Но ты не доживёшь до двадцати.

Элайза медленно кивнула, она не плакала. Только побелели пальцы, сжавшие край кресла.

— Значит, — Анна присела перед ней, упираясь ладонями в колени, — Нужно бросать лекарство. И чем раньше, тем лучше. Я предлагаю уже завтра не пить твою порцию. И это будет очень тяжело.

Аня посмотрела девочке прямо в глаза.

— Шанс небольшой. Но он есть.

Элайза заёрзала.

— Но если мы ничего не сделаем, ты умрёшь точно, — закончила Аня. — Это не выбор между жизнью и смертью. Это выбор между медленной смертью и попыткой выжить.

Она выпрямилась.

— Решение за тобой.

Элайза долго смотрела на Анну. Потом неожиданно выдохнула — резко, как после долгого бега.

— Я согласна, — сказала она сразу. — Но обещай не говорить моему брату. Даже, если не получится, не говори ему, от чего я умерла.

Анна кивнула. Она почувствовала, что Элайза осознает весь риск и принимает его, но облегчения от этого не испытала.

— Можешь не волноваться, — сказала девушка. — Мы никому не скажем. Если узнают, чем мы тут занимаемся, нас обеих казнят. Герцог, Варди, Ульф они все скажут, что ничего не знали. Мы с тобой — одни.

Элайза снова кивнула.

— И ещё, — добавила Аня тише. — Уже сейчас вдалбливай себе в голову: я должна есть. Я вижу, что ты почти не ешь. Но даже, если не хочется, даже через силу, жар и тошноту. Нужно, чтобы ты ела и пила. Это очень важно!

Анна долго вспоминала как бабушка вытаскивала маму из самых страшных состояний. Правило было простым и жёстким: есть и пить — всегда.

Элайза вдруг улыбнулась — криво, но живо.

— Значит, — сказала она, — у меня теперь есть шанс?

Анна задержала взгляд.

— Да, — ответила она. — И за него мы будем бороться.

Долго Аня не могла уснуть. Тело было усталым, но мозг не выключался — будто кто-то оставил свет в голове. Она пару раз пыталась лечь, закрыть глаза, считать вдохи, но каждый раз мысли возвращались, цеплялись одна за другую, и сон ускользал. В конце концов Анна сдалась. Села за стол, зажгла лампу и вытащила чистый лист пергамента. Если уж не спать — значит с пользой.

Она не собиралась никого спасать в этом мире. Не собиралась быть лекарем. Она вообще не планировала здесь задерживаться. Но вчера, когда Элайзу ввели в дом — тонкую, надломленную, с этим взрослым, измученным взглядом, — что-то внутри ёкнуло. Так щёлкает, когда понимаешь: если сейчас отступить, потом не простишь себе.

Плана не было. И от этого было страшно. Аня с усилием вывела первую строку — по-русски, не задумываясь:

«Переселить в мою комнату».

Мысль была простой и практичной. У неё собственная ванная. А при ломке ванна — не роскошь, а спасение. Возможность хоть немного унять боль или сбить очень высокую температуру холодными обтираниями.

Дальше строки пошли быстрее:

«...Жаропонижающие. Магические, травяные, кора белой ивы (есть ли она тут?).

Мочегонные чаи. Выводить гадость.

Варди — овощные супы-пюре. Легко, питательно.

Шиповник? Витамин С.

Болеутоляющие, спазмолитики. ОБЯЗАТЕЛЬНО.

Расторопша? Для печени.

Бананы? Калий. Восстановление баланса.

Яблоки. Пектин выводит токсины…»

Анна задумалась, покусала кончик пера.

«Лимоны. Витамин С.

Мята. Успокоение желудка, тошнота.

Крапива (настойка). Очищение крови.

Полотенца. Много. Х/б.

Успокаивающие ароматы. Лаванда? Ромашка?»

На секунду девушка откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Ей отчаянно захотелось, чтобы рядом был Эдвард. Захотелось снова испытать то особенное спокойствие во время их прогулок по Городку Небесного Сияния. Вот уж действительно городок сиял в её воспоминаниях теперь. Девушка была уверена: он бы знал, что делать. Что-нибудь придумал. Для неё и для Элайзы.

Аня резко выдохнула и снова склонилась над листом.

«...Соль для ванны...»

Перо зависло над бумагой.

«Капельницы?»

Девушка резко подняла голову, словно мысль прозвучала вслух.

«Есть ли у них капельницы? Глюкоза. Физраствор — да хоть что-нибудь.»

На этом моменте она больше не смогла сидеть. Мысль зацепилась и теперь никак не отпускала — нужно было действовать. Если где-то в доме есть книги, архивы, справочники — ответы могут быть там. Не всё, но хоть что-то. Аня поднялась, накинула халат и, не зажигая лишнего света, вышла в коридор.

Дом спал. За окнами стояла глухая, влажная ночь. А в коридорах и комнатах пылали камины. Аня взглянула на часы у стены: час ночи.

Двинулась по коридорам, ведя ладонью по стене. Она пыталась вспомнить, где видела книги. Ей нужны были описания операций и схем лечения в этом мире. Хоть намёк на то, что ещё можно сделать, прежде чем станет по-настоящему поздно.

В круглой комнате на первом этаже горел свет. Девушка с любопытством заглянула в раскрытую дверь.

Герцог лежал на диване, вытянувшись во всю длину, с бокалом в руке. Белая рубашка была расстёгнута на груди, рукава закатаны. Домашние тапочки валялись на полу у дивана.

Комната выглядела странно пустой. Не пустой в прямом смысле — мебель была. Большой диван. Круглый стол в центре. Ещё один рабочий стол — в стороне. Несколько высоких стеллажей с книгами вдоль стены. Но всё это терялось в масштабе. Пространство было слишком большим для такого количества вещей, и от этого возникало ощущение недосказанности, незавершённости. И ещё — ни одной мелочи. Ни бумаги. Ни пера. Ни подушки. Ни забытого пледа, ни чашки. Ничего, что говорило бы: здесь живут.

Аня поймала себя на том, что стоит и просто смотрит.

— Что вы тут делаете? — спросила она искренне, даже с лёгким недоумением.

Блэквуд не вздрогнул. Даже голову не повернул.

— Пью, — ответил он просто. Чуть приподнял бокал, как бы подтверждая сказанное, и только потом перевёл взгляд на вошедшую.

— А вы думали, я по ночам сижу над картами и строю стратегические планы?

Он лениво махнул рукой в пространство, будто где-то здесь действительно должны были висеть карты, лежать свитки, чертежи, схемы мирового господства.

Аня скривилась, обнажая свои мысли. Ну… да. Именно так она и думала. Сделала шаг внутрь комнаты, не дожидаясь приглашения. Звук тонул в большом пространстве помещения.

— Здесь странно, — сказала она после паузы.

Кайл хмыкнул. Она подошла ближе к столу, провела пальцами по гладкой поверхности. Ни пыли, ни царапин.

— Вы тут вообще… живёте?

— Иногда.

Аня повернулась. Он всё так же лежал, расслабленный, почти небрежный, но взгляд был внимательным. Следил за ней, за каждым движением.

— А вы? — спросил он. — Что вы в ночи делаете здесь?

Аня замялась всего на секунду: больше ей не у кого спросить.

— Ищу книги.

— Какие?

— Про вашу медицину, — сказала она честно. — И про лекарства.

Кайл медленно поднял бровь.

— Главное — вовремя. Девчонка согласилась, значит.

Аня с каменным лицом встретила насмешливый взгляд. Мужчина сделал глоток и на мгновение закрыл глаза, будто вкус напитка был важнее разговора. Потом снова посмотрел на неё.

— Тогда присаживайтесь, — пригласил он. — Буду вашим справочником.

Анна и герцог проговорили не меньше двух часов. Время распалось на отдельные фразы, схемы, догадки. Уже через четверть часа Аня сбегала наверх, вернулась с пергаментом и пером, и теперь сидела на полу, записывая всё подряд — крупно, неровно, иногда по-русски, иногда на местном языке, путая строки. Выводы выходили один за другим — и ни один не радовал. В этом мире не делали инъекций. Вообще. Были татуировки — лечебные, профилактические, стимулирующие, прямо как БАДы. Были операции — иногда пугающе смелые в своём безумии. Врачи часто использовали артефакты ускоряющие заживление, сращивание и рост тканей. Но проколов кожи с введением чего-то внутрь — не существовало.

— Это просто… не нужно, — объяснял Кайл, расхаживая по комнате с бокал, разговор захватил его. — Организм должен бороться сам, мы лишь подталкиваем: артефактами и заклинаниями.

Аня наградила герцога раздражённым взглядом.

— А в вашем мире получается вы просто… — герцог поискал выражение и нашёл самое неприятное, — …накачиваете человека водой с солью?

В этот раз девушка фыркнула.

— Если упрощать до абсурда — да.

— Отвратительно.

— А вы что делаете, когда человек истекает кровью?

Кайл оживился.

— Используем Кроводел, — сказал он с почти детским удовлетворением. — Он заставляет сердце работать интенсивнее. Делать больше крови.

Аня пробурчала:

— Сердце не делает кровь.

— Простите? — Кайл остановился на полушаге.

— Кровь производит костный мозг, — уточнила девушка рассеянно и вдруг щёлкнула пальцами.

— Вот.

Кайл внимательно посмотрел на неё, словно ответ появится на её лице.

— Вот — что?

— Догадка, — сказала она медленно, подбирая слова. — Ваше женское лекарство… оно ведь не лечит. Оно заставляет организм что-то вырабатывать.

Кайл не ответил, просто ждал дальнейших рассуждений.

— Как Кроводел, — продолжила Анна. — Только направленный не на восстановление, а на… стабилизацию. Или подавление. Или ещё чёрт знает что. Но суть та же: организм сам делает эту гадость.

Она резко посмотрела на него.

— Поэтому размер порции не имеет значения.

Кайл пожал плечами.

— Да. Я примерно так и думал.

— А я только сейчас поняла.

Она опустилась обратно на пол, провела ладонью по лицу.

— Значит, — сказала она уже тише, — лечить магией нельзя. Любая магия здесь — это стимул. А стимул — это ещё больше зависимости.

Кайл молчал, он не отрывал одобрительного взгляда от девушки перед собой.

— Нам нужно не заставлять тело работать, только поддерживать, пока оно ломается и учится жить по-новому.

— То есть…

— Нам нужны капельницы.

Кайл моргнул.

— Вода с солью?

Анна резко подняла голову.

— Нет, — сказала она жёстко. — Нам нужны иглы. И шприцы.

Слово повисло в воздухе — чужое, неправильное и опасное.

Герцог медленно поставил бокал на стол.

— Анна, — произнёс он спокойно, но в голосе появилось напряжение, — рисуйте ваши шприцы.

— Зачем? — округлила глаза девушка, но в груди затеплилась надежда. Таким герцог ей нравился. Такой союзник был бы кстати.

— Мне их по рассказам делать?

Аню не нужно было просить дважды, она ловко выводила линии на шершавом пергаменте. Перекладывала карандаш из руки в руку, пряча дрожь. Это не от страха, все от концентрации и осознания ответственности.

— Вот здесь, — перо постучало по краю рисунка. — Самое важное. Игла должна быть очень тонкой. Максимально.

Герцог проводил девушку в подвал, где была целая лаборатория. Буквально — система комнат с различными механизмами, склянками и химическими реактивами. Узкие окошки под самым потолком обеспечивали приток воздуха.

— Тонкой — настолько?

Герцог явно был увлечен процессом, даже позабыл о своих фирменных насмешливых взглядах и угрозах.

— Да, — кивнула Анна. — Чем тоньше, тем лучше.

Кайл быстро понял принцип работы шприца. Объяснил, что похожие устройства используют, просто не в медицине.

— Важно, чтобы шприц можно было обработать спиртом, а ещё прокалить. Нельзя заразить Элайзу какой-нибудь гадостью.

— Заразить?

— Чем угодно, — ответила Анна осторожно. — Вирусами, бактериями.

Кайл смотрел на неё внимательно, без насмешки, но с явным недоумением.

— Гниль появляется, если ткань повреждена, — медленно сказал он. — Или если человек слаб. Или если в рану попала грязь.

— Грязь — это не причина, — ответила Анна сразу. — Это среда. Причина — то, что в ней живёт.

Герцог нахмурился с недоверием.

— Мы не можем просто проткнуть кожу. Всё должно быть стерильно.

— Это слово вы уже говорили, — заметил Блэквуд.

— И ещё скажу.

Твёрдый и требовательный взгляд зеленых глаз уперся в лицо герцога.

— Значит, — сказал герцог, уже другим тоном, — нам нужна игла тоньше этой.

— Да.

— И способ сделать её «чистой».

— Да.

— И контейнер, в котором она не испортится.

— Да.

Герцог вдруг азартно потёр руки.

— Вы понимаете, Анна, — сказал он, — если вы правы, то половина нашей медицины…

— …основана на удаче, — закончила девушка, — у нас также было.

Глава 5.

Затворника выкурили из дома

Теперь поместье национального героя выглядело так, словно траур здесь начал гнить.

Мраморная лестница у главного входа была устлана цветами — их весь день вчера приносили горожане в знак благодарности и скорби. На холоде стебли потемнели, лепестки осыпались и почернели. Слуги без прямого указания не решались трогать стихийный алтарь. А хозяин дома не знал как следует поступить с атрибутикой народной любви. Такие вещи раньше всегда решал сын.

— Эдвард! — девчачий визг разрезал воздух.

— Ты нужен нам! — кричала Мира, не заботясь о том, слышат ли слуги. — Этот Хайд совсем с ума сошёл! Он уже сватает меня своей шестерке — Каину! Ты понимаешь?!

Дверь комнаты Эдварда была распахнута. Мира стояла на пороге, сжатые кулаки, горящие глаза, волосы растрёпаны — она не плакала. Она была зла. А злость, в отличие от горя, требовала движения.

— Идиот Двинн решил при всех отчитать Блэквуда, — продолжала она, почти захлёбываясь словами. — А ты… ты даже не проводил Софию!

Эдвард медленно повернул голову. Посмотрел на сестру так, словно видел её впервые. За её плечом осторожно выглядывал Гарри Стоунфилд.

— Мальчик мой… — начал он мягко, с тем самым тоном, которым говорят с больными. — Никогда не думал, что соглашусь с Мирой, но тебе действительно нужно выйти из дома. Люди волнуются. Им нужно видеть тебя.

Эдвард встал. Движения были точными, почти механическими. Он подошёл к двери, взял Миру за плечо — аккуратно, но жёстко — и отодвинул в сторону. Не грубо. Без злости. Просто как препятствие. А затем он закрыл дверь.

С той стороны раздался сдавленный рык.

— Р-р-р! — взвыла Мира. — Мы тоже горюем, Эдвард!

Послышался быстрый, сердитый топот — она побежала вниз по лестнице.

— Каин Фери — прекрасная партия… — донёсся голос отца, уже удаляясь, — уважаемый дом, стабильность…

Эдвард не слушал. Он вернулся к кровати и лёг. Снова лежал. Как делал это весь день. И предыдущий. И тот, что был до него. Эдвард выяснил, что потолок над ним был белым, без трещин, без украшений. Он смотрел на него и думал, что если долго не моргать, линии начинают плыть. На столе у изголовья стоял флакон. Небольшой, изящный, стекло оплетено тонкой золотой проволокой. Рядом лежала раскрытая записка.

«Это поможет унять боль. Саэль».

Эдвард взял флакон, открыл и понюхал. Он почти усмехнулся: женское лекарство. Он хорошо знал этот запах. Эдвард поставил флакон обратно.

— Что на этот раз ты плетёшь? — сказал он тихо, в пустую комнату, — И зачем я тебе нужен?

Эдвард снова лёг и закрыл глаза. Как немой упрёк всплыл образ Анны. Рыжие волосы, прямой взгляд. Неловкая и странная, но такая манящая девушка. Непосредственная до бестактности. Он отгонял её лицо — резко, почти с яростью, — но оно возвращалось снова и снова.

Только сейчас, когда он вернулся. Только сейчас, когда всё кончилось. Когда он проиграл. Когда он не справился. Что-то внутри него наконец сдалось — словно плотина, державшая воду годами, дала трещину. И сквозь неё хлынуло всё сразу: тяжесть пустых комнат, бессмысленные титулы, лица людей, которые всегда чего-то от него ждали. Впервые за долгое время одиночество перестало быть фоном — оно навалилось всей массой, придавило грудь, лишило воздуха.

Он был виноват. Перед семьёй — потому что оставил их без защиты, без решений, без сына, который умел быть сильным за всех. Перед Софией — потому что ушёл, выбрал долг и вернулся слишком поздно. Перед страной — потому что не оправдал ожиданий, не удержал систему, не доиграл свою роль до конца. Анна теперь заточена у этого Блэквуда и кто знает, как он воспользуется её силой.

Но самое главное, что выжигало сердце: Эдвард больше не хотел этой жизни. Не хотел быть героем. Не хотел быть символом. Не хотел просыпаться в доме, где каждая стена лучше него знала, кем он должен быть.

Как бы он ни отгонял мысли, они упрямо возвращались — к северным улицам. К грязному снегу под ногами. К чужому городу, где он был никем. Жалким и даже потерянным. Но настоящим. Там он был жив.

Эдвард медленно сел, дотянулся до шкатулки, стоявшей в тени. Пальцы легли на крышку. Он знал, что внутри — магический портрет. Знал, чьё лицо вспыхнет светом, стоит лишь открыть.

Он не решился. Шкатулка осталась закрытой.

Эдвард резко дёрнулся, будто его дёрнули за нитку. Мысль была простой и оттого беспощадной: Мира права. Он даже не попрощался с той, которую убил.

Мужчина вскочил и начал одеваться — неловко, поспешно, путая пуговицы. Пальцы дрожали. Одевшись, он прислушался. Дом дышал ровно, тяжело, по-ночному. Ни шагов, ни голосов. Тогда он вышел в коридор и двинулся дальше — тихо, прижимаясь к стенам, как вор в собственном доме.

В конюшнях пахло сеном, кожей и лошадьми. Эдвард остановился у стойла, провёл ладонью по шее рыжего скакуна — крупного, сильного, с внимательными глазами.

— Ну что, — сказал он негромко, — доволен условиями?

Это был тот самый конь, которого он сам прислал с Севера. Эдвард выбрал его, оседлал и вскоре уже ехал по пустым ночным улицам. Фонари горели редко, давая желтые блики среди красного света кристаллов. Копыта громко стучали по камню мощенных мостовых, будто объявляли о национальном герое всему миру.

Путь был понятен: Эдвард двигался к городскому кладбищу, в фамильный склеп Фери.

Прошло больше суток после похорон. Значит, традиционное дежурство окончено. Никто не должен был больше сидеть у гроба незамужней девы. Эдварду не хотелось встретить священников, родственников или зевак, которым всегда было дело до чужой смерти.

Мужчина спешился на возвышенности посреди кладбища, оставил коня в лунной тени и пошёл дальше пешком. Камни под ногами были влажными, с тонким слоем наледи. Надгробия темнели в ночи черными силуэтами. Склеп Фери Эдвард узнал сразу — массивный, с гербом над входом, ещё свежие цветы у подножия. Прошёл под каменными сводами и остановился так резко, будто наткнулся на стену.

У мраморного саркофага, опершись на холодный камень, стоял Генри. На мгновение всё вокруг потеряло чёткость. Факелы, тени, резьба на стенах — всё ушло на второй план. Генри обернулся медленно, с нарочитой небрежностью, будто ждал именно друга. Лицо было собранным, с ноткой надменности, но Эдвард сразу заметил другое: учащённое дыхание, напряжённые плечи, друг как будто здесь приседал.

— Припозднился ты на похороны… — бросил Генри с напускной язвительностью.

Эдвард ответил не сразу.

— Что ты тут делаешь?

Генри усмехнулся.

— А с каких это пор тебя волнует, чем я занят?

И, не дожидаясь ответа, шагнул вперёд. Прошёл прямо, с силой ударив Эдварда плечом. В ударе было всё: злость, обида, накопленная за дни и недели молчания.

Эдвард растерялся всего на миг и этого оказалось достаточно.

Генри выскочил наружу. Тяжёлые ворота склепа с гулким эхом захлопнулись. Металл лязгнул о камень. Эдвард бросился следом, навалился на створки плечом — безрезультатно. Он ударил по ним ладонями, потом с яростью толкнул снова.

— Генри! — выкрикнул он, но ответом была тишина.

Тогда Эдвард выругался сквозь зубы и позволил магии сорваться с привязи. Тело отозвалось мгновенно — мышцы налились силой, рост изменился, кости хрустнули. Он рванул ворота ещё раз — и те поддались.

Холодный ночной воздух ударил в лицо. Первое, что Эдвард увидел была фигура всадника. Генри уже мчался прочь верхом на рыжем скакуне. Украл его коня!

Эдвард замер на мгновение в догадке, затем бросился обратно в склеп. Он с легкостью откинул крышку саркофага и вырвал верхнюю створку гроба. Пусто. Украл его невесту? В растерянности мужчина присел на корточки.

— Что тут происходит…